«Зубрила ЕГЭ — и вдруг узнала, что еду на Всерос по МХК». Призер Наталья Гибшман

Коллекция случайностей

— Я открыла задания олимпиады, они меня удивили: музыка, живопись, скульптура, архитектура, театр, кино — как столько в себя вместить? 

— У меня не получилось (смеется). К этой олимпиаде невозможно подготовиться так, чтобы ты знал все. Выкручиваться приходилось на каждом этапе. Ни разу не было такого, чтобы меня спросили то, что я точно знаю. Но было интересно. 

В какой-то момент я поняла, что бессмысленно заучивать, все равно это забудется или не попадется. Я придумала другую тактику. Надо искать то, что понравится именно тебе. Когда становится интересно что-то одно, ты начинаешь распутывать: а что было до этого? Во что это вылилось? Тогда цепочка создается и запоминается сама собой. 

У меня так было с Дмитрием Крымовым. Я начала сама ходить в театры, когда прочитала его книгу «Курс: Разговоры со студентами». Мне стало любопытно, что вообще происходит в современном театре, а потом история театра уже накладывалась на мое увлечение. 

С музыкой, напротив, были проблемы. В меня поместилось ровно то, что давали на сборах как обязательное. Если нет никакой эмоциональной привязки, знания вылетают моментально. Если бы я входила в историю искусств с олимпиады, я бы искусство не полюбила.

— Почему ты выбрала олимпиаду именно по МХК? Не самый очевидный вариант.

— В девятом классе я оказалась в сборной по английскому. Не знаю, как меня туда занесло, и не то чтобы мне там понравилось. Я пробовала себя и в литературе, мы с одноклассниками писали региональный этап, некоторые прошли дальше, а у меня — 47 баллов из 100. Я расстроилась, но упор на литературу я и не делала, а к ней все-таки надо готовиться, знать формат.

В десятом классе я снова стала смотреть, какие существуют сборные, и вдруг бросилось в глаза: о, МХК! У меня не было такого, что я решила: точно туда. Просто решила попробовать. 

Историю искусств я любила. Сказались и наши школьные походы в театр, и уроки МХК у Ирины Филипповны Девятовой. Она удивительно преподает, каким-то образом у меня все оставалось в голове. На собеседовании в сборную я не блистала, скорее пыталась сообразить на ходу, и потом оказалось, что у меня ровно проходной балл. 

К муниципальному этапу в десятом классе я не особо готовилась, к региональному слушала лекции в ЦПМ, готовилась сама, мне очень помогала Ирина Филипповна: у нас был факультатив, ее уроки, практика в Ферапонтове. То есть, например, у меня никогда не возникало проблем с иконографией Древней Руси просто потому, что я изучала фрески Ферапонтова монастыря, водила экскурсии на практике.

В десятом классе я добралась до регионального этапа, получила высокие баллы, обрадовалась. Проснулся азарт, я разогналась, поехала на сборы, а потом пришли проходные баллы… Мне до заключительного этапа не хватило двух. 

— Обидно.

— В следующем году я подумала: получится, не получится — ну и ладно. Начала работать с тем, что мне приносит удовольствие, изучать те периоды, которые нравятся. Было смешно, потому что школьный этап я провалила. Меня подвела музыка. На слух распределить произведения по жанрам очень трудно. К счастью, у меня был автопроход на «регион».

На «регионе» я открыла тестовую часть — и поняла, что ничего не знаю. Помню, одно задание было про план перестройки Москвы в советское время. Там спрашивали даты, названия, а я это видела впервые в жизни. Естественно, в школе мы проходили именно это, но я была занята своей подготовкой к олимпиаде (смеется). Меня спасло, что Александр Викторович Трунов, наш учитель истории, упоминал об этом на уроках, еще я отдаленно где-то слышала, читала — словом, поверхностные знания сохранились. 

Опять возникло ощущение, что я выкручиваюсь. Не было такого, что меня посадили просто проверить мои знания. Но повезло с форматом. Убрали диктант, где на слух надо понять определение термина и написать этот термин, и вместо него добавили эссе по картине. Анализировать у меня получается хорошо. 

— Ты училась в художке? 

— Нет.

— Как тогда научиться анализировать картину? 

— Для меня главное — это ассоциации. Если картина отзывается, если что-то меня зацепило, то анализ придет сам. Мне важно посмотреть и подумать: а для меня это что? 

Я взяла картину «Мечта архитектора» Томаса Коула. В задании указали, что ему надо было изобразить Афины, но там он никогда не был. В этом что-то есть, и мне было интересно с этим поиграть. Еще эта картина зацепила меня, потому что на ней изображены здания самых разных стилей: от египетских пирамид до готического собора, чувствуется издевательская нотка… Но художник же не знает, какой на самом деле древний город, поэтому вместил все, что он, скорее всего, изучал в качестве «древности»… В общем, в тесте я намудрила, а вот эссе меня вытащило. 

В ожидании Малевича

— Какие были мысли после «региона»? 

— Поступаю по ЕГЭ! Я собиралась сдавать историю и английский. Был уже март одиннадцатого класса, но не могу сказать, что к истории я как-то специально готовилась. Я была немного занята олимпиадой, да и вообще формат ЕГЭ, необходимость что-то зазубривать меня печалят. 

Я пыталась себя заставить. Помню, сижу на вебинаре — и присылают результаты «региона». Оказалось, я прошла на заключительный этап. Недели за две до этого, правда, устроили перепроверку, у меня сняли 25 баллов. Потом вдруг все-таки вернули.

Историю я снова отложила, не успев далеко продвинуться. Так что это рассказ о том, как у меня не получалось готовиться к ЕГЭ по истории. Если появлялось оправдание не готовиться, я им пользовалась.

Перед региональным этапом я бегала по потолку и думала, что ничего не напишу, что все будет плохо, что все знают больше меня, а вот перед заключительным я успокоилась. Началась весна, потеплело… Я читала то, что может пригодиться, многое брала на «Арзамасе», у нас продолжались занятия с Ириной Филипповной.

Я погрузилась в концептуализм, искусство конца Советского Союза, это меня вдохновляло. Раньше я делала упор на классическое искусство, наверстывала, XX век оставляла в стороне. А тут с удивлением обнаружила, что некоторые художники дожили до нашего времени, можно послушать с ними интервью… Современность для меня соединилась с тем, что было сделано в XX веке, и появилась какая-то жизнь. Но сам процесс подготовки у меня из головы выветрился, все-таки он был стрессовый и недолгий. 

По-прежнему я пыталась воспитывать в себе спокойствие и принятие. Их мне хватило на два тура, но перед показом работ стало ужасно страшно. Я не люблю, когда ты ничего не можешь сделать и надо просто ждать.

— Расскажи, из чего состоял заключительный этап? Задания, насколько могу судить, пока не опубликовали.

— На олимпиаде есть два тура, теоретический и творческий. Теоретический был посвящен музеям. Например, в первом задании надо было по экспозиции узнать музей. Невероятно трудно.

Творческий тур интересный, одиннадцатому классу достался Парк Малевича: нас туда возили, и надо было придумать свой экспонат, чтобы дополнить уже существующую экспозицию. По легенде, Малевич любил гулять в этих местах. Мы знаем, что его могила была утрачена, потому что ландшафт менялся, и Малевич перерос в мифического персонажа. Поскольку парк с ним связан, там как будто обитает его дух. И я предложила сделать Малевича лешим, назвала эту концепцию «Леший авангарда, или Куда ведет “Красная дверь” Рогинского». 

Каждому мифологическому персонажу нужен дом. Я придумала, что «Красная дверь», которая перекликается с «Красным квадратом» Малевича, ведет в некую потустороннюю реальность. Рогинский был против того, чтобы эту дверь выставляли как дверь настоящую. Она должна висеть на стене без петель и не открываться зрителю. В моей концепции она открывается только Малевичу. 

— Почти дверь в Нарнию.

— Отчасти да. Человек сам может придумать, куда его ведет эта дверь, концептуальное искусство дает зрителю свободу. 

В итоге у меня 208 баллов из 350. Я думала, что это граница между призерами и участниками, потому что разброс баллов из-за «гробового» теста был огромный: у кого-то 260, у кого-то 190. Я понимала, что у меня неплохие результаты, но до награждения не хотела питать надежды.

— Разве это возможно, когда все вокруг начинают считать и составлять списки на скорую руку? 

— Вот я для этого и взращивала в себе смирение и принятие весь год (смеется). Так всем и говорила: до официальных результатов никаких надежд. Я нервничала, естественно. Опять началось ожидание, которое я терпеть не могу, и было такое противное состояние… Все силы уходили на то, чтобы контролировать себя. 

Я оказалась в середине призеров, вышла на сцену за дипломом и поняла, что сил нет вообще. Помню, как у меня болели щеки, потому что мне надо было приложить усилия, чтобы улыбнуться.

Потом села на свое место, взяла телефон — а там гора сообщений. Мне писали и друзья, и учителя. Все болели, смотрели трансляцию награждения: «Мы уже двадцать минут смотрим, мы тут с тобой». Это было важно, нежно и трепетно. 

Есть какое-то единение, воспитанное школой, нашими гуманитарными лагерями, практиками, совместной жизнью. Помню, когда у нас люди выиграли Всерос по литературе, я была на сборах по МХК и хотела кричать, из какой я школы: «Это мои люди стоят на сцене, я ими горжусь!» 

Театр начинается с учительской

— Что тебя привело в школу 1514? 

— Здесь училась моя мама (Ася Кравченко, детский писатель, выпускающий редактор в издательстве «Самокат». — Прим. ред.), здесь училась моя сестра. Проверенная, сильная школа, место, где с тобой все точно будет хорошо. Я поступила в шестом классе, со второго раза.

Эта школа сделала меня как человека. Даже не знаю, как сформулировать, что именно она сделала, потому что хочется сказать, что все. А что — все? Снизила бы пафос, но масштаб не позволяет. 

Меня здесь встретила Марина Анатольевна Павлова. Мне запомнилось, как мы изучали разные мифы о происхождении мира. Она что-то спросила про Marvel, там же есть связи со скандинавской мифологией. А я тогда фанатела от Marvel: подняла руку, ответила. Потом она раздавала нам листочки для работы с текстом, и я увидела, как она их подмешивает, чтобы мне досталась скандинавская мифология, потому что мне это интересно. Благодаря ей мне открылась литература. 

Потом литературу и русский у меня вела Римма Анатольевна Храмцова. Учитель литературы в гуманитарном профиле — это человек, который тебя определяет как личность. У него ты учишься писать, учишься мыслить. Ты слушаешь Римму Анатольевну и понимаешь, что ты вот этого не знаешь, вот этого не знаешь… Начинаешь гуглить, самостоятельно что-то изучать. А потом то, что находишь вне уроков, связывается с когда-то пройденным в классе. Часто бывало, что Римма Анатольевна произносила имя — и несколько рук тянулись к телефонам: так, кто это? Или она говорила посмотреть спектакль — так, в заметочку. Потом подходила Марина Анатольевна: «Я посмотрела такой спектакль!» Так, спектакль? Хорошо, какой? 

Это пространство, где все живые, все смотрят по сторонам, ты за всеми пытаешься усмотреть. Мой мыслительный процесс и его возможности, они буквально воспитаны на уроках сперва у Марины Анатольевны, потом у Риммы Анатольевны. 

Отдельный пример — Ирина Филипповна, человек, который многое мне открыл в истории искусств. То, как она задает вопросы на уроках, — додуматься до такого надо! Помню, мы изучали Леонардо да Винчи, его новаторские приемы в «Тайной вечере», а потом у нас было задание понять, видел ли художник, который нарисовал другую «Тайную вечерю», «Вечерю» да Винчи. В этот момент у тебя полностью перестраивается мозг. Ирина Филипповна преподает так, что мы ничего не заучиваем — объем материала и не позволяет все выучить, — мы понимаем произведение: его историю, смыслы, контекст, в котором оно было создано. И все само запоминается. Практика в Ферапонтове, которую она делает из года в год, — это фантастика: ты погружаешься в музейную работу, водишь экскурсии… Я очень благодарна за эту возможность. 

— И все-таки какой вид искусства тебе ближе, к чему душа лежит?

— Наверное, к театру. Я не ограничиваю себя видами искусства. Временами меня что-то цепляет. Например, последняя картина, перед которой у меня случился ступор, — это «Мальчик-хорист» Хаима Сутина в Музее Оранжери в Париже. Но больше всего сейчас я, конечно, работаю с театром.

— Получается, ты не была театралом до школы?

— Сложно сказать, кем я была. У меня гуманитарная семья, мама часто водила меня в театр. В десять лет, например, я посмотрела «Сказку про последнего ангела» Андрея Могучего в Театре Наций. Меня водили на хорошее, но не могу назвать это самостоятельным: вот меня повели, я посмотрела, спектакль выветрился из головы. 

И когда мы пришли в восьмой класс, Римма Анатольевна отправила всех на «Р» Юрия Бутусова в «Сатирикон», «Сережу» Дмитрия Крымова в МХТ и «Царя Эдипа» Римаса Туминаса в Театр Вахтангова. «Сережу» я пропустила: почему-то решила, что мне не надо смотреть до того, как я прочитаю «Анну Каренину». Не самое разумное решение с моей стороны. На спектакли «Р» и «Царь Эдип» я сходила, они были мощные. И после мы стали много ходить в театры и сами по себе, и в компании. 

Еще я пишу статьи для театрального журнала «Недоросль», очень погружена в то, что происходит сейчас в театральном поле. Мы с Мариной Анатольевной в девятом и десятом классе делали исследовательскую работу, я сделала про Пушкина в анимации. Мой текст показали шеф-редактору Катерине Антоновой, она взяла его ко дню рождения Пушкина, а потом предложила мне писать каждые три месяца театральные обзоры. От такого не отказываются.

— Какие у тебя планы? Пойдешь в театроведы?

— Не хочу всю жизнь изучать то, что создали другие. Не знаю пока, что это для меня значит. Когда пишу текст — анализ, обзор, что угодно, — для меня главное эмоции, как произведение со мной взаимодействует, а потом приходит и форма. Мне кажется, если я буду посвящать себя исключительно анализу, то в какой-то момент все живое, что происходит в театре, уйдет. Хотелось бы с этим быть поосторожнее. Не знаю, что буду делать дальше. Меня немного пугают люди, которые сразу знают, чего они хотят. Я им даже чуть-чуть завидую. Мне пока надо переждать, посмотреть по сторонам. 

— Но ты же куда-то поступаешь?

— На историю искусства. Наверное, в Вышку. Не то чтобы у меня есть цель учиться именно здесь и больше нигде. Хочу оставить свободу все менять. Я вообще не уверена, что искусство — это мое. То есть я его очень люблю, но пока мне важно сохранить шаткое состояние. 

— Если создавать свое, пока нет представления, что бы это могло быть? 

— Не очень. Пока это неуверенные размышления. Вот подвернется возможность что-нибудь попробовать, я сделаю. Но все-таки, думаю, хочется быть поближе к театру. 

Неоконченные пьесы

— Что говорят твои родители по поводу твоего выбора? Они были включены в твою учебу, олимпиаду? 

— В школьной жизни я вообще довольно самостоятельная. То есть, например, я сама хожу в школу с первого класса. 

— Ого! 

— Да, мы жили минутах в семи от школы, но тем не менее. Я всегда росла в свободе, и отсюда сама собой выросла моя ответственность. 

Родители хотят, чтобы я хорошо зарабатывала. Гуманитариям это, увы, не очень легко дается. Мама спрашивала: «Ты точно не хочешь попробовать что-то более прибыльное?» Но к моим интересам в семье относятся с уважением. У меня мама писатель и выпускающий редактор в издательстве, папа архитектор. Это люди, которые понимают ценность искусства. 

Никто не следил за моей успеваемостью, я не помню, когда мама последний раз смотрела мои оценки в электронном журнале. Никогда не было «у тебя тройка, срочно исправляй». Когда я перешла в эту школу, все знали, что здесь люди, которым можно доверять. Ну и мне тоже доверяли.

Мама доверяла мне, но не доверяла Всеросу. Когда она забирала меня после награждения, мы смеялись, она спрашивала, что и как, и я сказала: «Знаешь, мне все время казалось, что такие, как я, не выигрывают». — «Да, мне тоже так казалось». 

— Такие — это какие? 

— Если надо что-то придумать, я выкручусь, придумаю. А зубрить — не могу. Мама до сих пор шутит, что она не очень понимает, как так у меня получилось всех «обыграть» и получить диплом. Но она гордится и радуется. 

— Ты сказала, что росла в свободе. В чем еще эта свобода проявлялась? 

— Я не была беспризорником, со мной занимались, читали книжки, меня водили в театры и музеи. Образование было на первом месте. Но в плане интересов я выбирала сама: если хочу, значит, буду заниматься. 

Я ходила в музыкалку, играла на фортепиано. В ковид я от нее устала, а тогда еще наложилось поступление в 1514, было тяжело. Сейчас немного жалею, но в моменте было большое облегчение, что я ушла. Я ходила в художку, тоже ушла через некоторое время. Ходила в театралку, ушла. И родители доверяли мне. Иногда, как в случае с музыкалкой, могли сказать: «Ты можешь закончить год. Нет? Хорошо, бросай».

— Вот так легко? 

— Если я бросала, это была моя ответственность, я сама говорила педагогу, что заканчиваю заниматься. Все репетиторы — тоже мое дело: я занималась и математикой, и английским, и французским. Французский у меня похуже английского, но я сдала DELF на B2.

Открытая экспозиция

— Есть ощущение, что тебе удалось не уходить в олимпиаду с головой, не готовиться сутками напролет, не жить ей. Это так? 

— В десятом классе я вложила в олимпиаду много сил: читала, заучивала, жила с ощущением, что я что-то должна. Потом не хватило двух баллов, я страшно обиделась и начала заниматься тем, что люблю. Получится, не получится — на олимпиаде жизнь не заканчивается, мои знания не измеряются олимпиадой. И все получилось. 

Но на олимпиаде все равно люди ей горят, в моменте ты поддаешься этому чувству. И возвращаться в нашу школу, в то пространство, где это вообще не главное, оказалось спасительно. Здесь главное — оставаться человеком думающим.

Не жалуюсь, все закончилось хорошо, и я благодарна людям, которые меня поддерживали. Но было тяжко. Поэтому сейчас я смотрю сериалы, гуляю с друзьями, репетирую танцы на выпускной.

— Расскажи, как оканчиваешь школу. 

— Оказывается, с серебряной медалью. 

— Для тебя это сюрприз? 

— Цели особой не было. Я подумала, что надо бы хорошо закончить, и поднапряглась. У меня четверки по русскому и математике, остальные пятерки. 

— С какими чувствами выпускаешься? 

— С большой благодарностью ко всем людям здесь и с некоторым страхом, непониманием, как буду соответствовать той планке осмысленности, которую задала школа. 

Если раньше ты существовал в мире, где все происходило само собой, то теперь ты сам должен создавать для себя этот мир, сам создавать цели. Не будет вектора, который тебе задают. Это пугает. Наверное, по-настоящему я пойму, как мне здесь было хорошо, когда окажусь за пределами школы.

— Представь, что тебе нужно сделать маленькую экспозицию, связанную с твоей жизнью. Что это будет? 

— Недавно я ездила в Питер, там есть музей ОБЭРИУ. Вот есть музей Бродского, те самые «Полторы комнаты», и там что-то сохранилось, хотя музей создали на полупустом месте. А есть музей обэриутов, квартира Введенского, где нет ни-че-го. Где-то там нашли огрызок карандаша, где-то оловянного солдатика, который непонятно кому принадлежал, — от места жительства остались только потолок и стены. Но там есть ощущение искренности, ощущение, что люди принадлежали этому месту.

Для меня пока что самое важное — это люди, которых я встречала и встречаю. У меня есть любовь к отдельным местам, но только потому, что я была там с определенными людьми. И ощущение, что пустое место может стать музеем только потому, что там были конкретные люди, — оно важно. Я бы хотела, чтобы мое пространство было заполнено таким ощущением: здесь были люди, которые мне дороги.

Фото: Жанна Фашаян