Чего я на самом деле боюсь в мире терактов

|
Захват заложников и убийство священника во Франции, стрельба и убийство врача в Германии, убийство 19 инвалидов в Японии... Все это - в один день. Страшно...

На улице − лето, в новостях − ужас. Страницы соцсетей покрыты счастливыми отпускными фото, но сочатся тревогой и страхом. А я не боюсь. Я не боюсь терактов. Я не боюсь войны. И не потому, что они сегодня не у нас, далеко. Я просто не боюсь зла с открытым лицом. Зла, живущего по законам зла: вора, срезающего сумочку, подвыпивших пацанов, делающих непристойные предложения, человека, в отчаянии и гневе палящего по невинным, хамящих медсестер или продавщиц…

Нет, я не храбрая и не бесчувственная. Я просто боюсь другого. Я боюсь той женщины, которая приходила к пенсионерам под видом врача районной поликлиники, и того широко улыбающегося мужчину, который уводил ребенка со двора «посмотреть котенка». Мне не страшно вспоминать случаи столкновения с чужой извращенной сексуальностью, о которых теперь принято говорить публично, но я с ужасом вспоминаю весьма прилично одетого мужчину, который заметил, что я, пятиклассница, подъезжая до метро одну остановку, не взяла в утреннем переполненном автобусе билет, и на конечной, назвавшись контролером, отобрал у меня всю имевшуюся по карманам мелочь.

В общем, я боюсь вранья, неискренности и неоправданного доверия, предательств и неблаговидных поступков порядочных людей. Я, в принципе, пугливая. Просто, в быту. Я боюсь нынешней прикладной психологии, так настойчиво обучающей людей любить самого себя, что они начинают отвечать друг другу: «знаешь, у меня сегодня нет на тебя ресурса». Мне страшно, когда дети лгут родителям об оценках, а родители детям об отношениях. Когда духовенство, как, например, не так давно в Соединенных Штатах, оказывается замешано в отвратительных преступлениях. И боюсь себя, когда автоматически оправдываю свои вечные опоздания пробками – да, пробки, конечно, были, но кто мешал выйти на полчаса раньше?

Но не смешиваю ли я несовместимое? Хамство и убийство, растление и бытовое вранье, ненависть и равнодушие, войну и мир… Пожалуй что, все же, нет. Слово ранит не хуже меча, боль от предательства невыносима, а битва со злом человека, стремящегося зваться христианином, повсеместна и начинается даже не с добрых дел, а с такой малости, о которой и упоминать-то неловко: с напряженного внимания к ближнему.

Человек, шедший из Иерусалима в Иерихон (Лк. 10:30), столкнулся с чистым злом в лице разбойников – лихих бандитов и по нашим временам – но, рассказывая притчу, Христос указывает законнику совсем не на них, а на вполне положительных, на первый взгляд, персонажей – священника и левита, равнодушно прошедших мимо, и изгоя-самарянина, которого мы теперь величаем «милосердным» или «добрым». Первый увидел раненого и не остановился, второй – остановился, подошел посмотреть и пошел дальше.

Синодальный и привычный нам церковнославянский перевод, однако, упускают тот факт, что немилосердные прохожие не просто удалились, а даже перешли на другую сторону дороги, как будто ничего и не видели. Равнодушие, равнодушие и страх – вот что едва не погубило еще теплившуюся в искалеченном и ограбленном человеке жизнь.

«Противоположность любви – не ненависть, а безразличие,» [1]− эти слова принадлежат Эли Визелю, писателю, нобелевскому лауреату, подростком прошедшему Освенцим и Бухенвальд. Не об этом ли говорит Христос, объясняя, что значит любить ближнего, как самого себя? А страх… «Боящийся несовершен в любви» (1 Ин. 4, 18). Помните Откровение, главу 21, стих 8? Я тоже не помнила, пока мне не указал это место один уважаемый священник. Процитирую здесь: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою <…>» Не удивительно ли, что трусы открывают этот список? Замирающие в ужасе перед злом и его последствиями или исполненные страха перед всем, что может нарушить привычный будничный круговорот или потребовать усилий, мы похожи на раба из другой притчи, того, кто скрыл серебро своего господина и не приумножил данного ему таланта.

Нам сложно представить себе ход мысли террориста, решившегося уничтожить десятки мирных жителей. Но очень несложные умозаключения часто приводят современного человека к решению оставаться в «зоне комфорта» и блюсти собственное эго от всего неудобного, неприятного, пугающего, отводящего от намеченного маршрута или просто скучного. Открытое зло активно, насилием меняет материальный мир, трусливое и равнодушное – скрыто, ненароком, но глубоко проникая в души. Размышляя об исламистах-смертниках, мы часто говорим: «как это возможно, не представляю! Они, что, не люди?», но не страшнее ли в сотни раз, когда подобный упрек: «как ты мог (могла)?!» приходится принимать от своих ближних?

Мне кажется, что сегодня как нельзя более актуальны слова Христа: «Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец» (Мф. 24.6). Войны, голод, мор, землетрясения Он называет «началом болезней», за ними следуют и мучения, и ненависть, и предательства, и явление лжепророков, и наконец то, что «по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Мф. 24:12). Вот что на самом деле страшно, да не будет так среди нас.

[1] «Противоположность любви – не ненависть, а безразличие. Противоположность искусству – не уродство, а безразличие. Противоположность вере – не ересь, а безразличие. Противоположность жизни – не смерть, а безразличие». Эли Визель в интервью журналу US News and World Report.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Епископ Нью-Йорка: 11.09.01 – найдем ли мы смысл?

Писание призывает нас к тому, чтобы мы своей любовью прорывались через границы смерти

В результате нападения на университет в Кабуле погибли 13 человек

«Это был самый страшный момент в моей жизни. Я просто думал о моих детях», — рассказывает…

Закланный на Алтаре, или Почему террористы убили отца Жака?

Это не проявление внезапного раздражения, вспыхнувшего в больном мозгу алкоголика или безумца