Игумен Филипп (Симонов) об Александре Солженицыне: Сейчас – не время пророков

|
Имя Александра Исаевича Солженицына в последнее время нередко мелькает на газетных полосах. К сожалению, предметом таких публикаций зачастую оказываются не произведения писателя, а довольно странные попытки самых разнообразных групп объявить его «своим» или, наоборот, «чуждым», по-новому оценить масштаб личности писателя и разнообразного рода разоблачения. Нам же хотелось поговорить о другом. Как воспринимать романы Солженицына? Кто он – свидетель эпохи, историк, писатель? Нужно ли включать его произведения в школьную программу? В поисках ответов на эти и другие вопросы "Правмир" начинает дискуссию о личности и творчестве Александра Исаевича Солженицына. Сегодня о писателе размышляет игумен Филипп (Симонов).

Россия 1905-го и Россия 1990-х

Игумен Филипп (Симонов)

Игумен Филипп (Симонов)

Свое отношение к историческим, да и к некоторым иным изысканиям покойного А.И.Солженицына я высказал еще в 2007 году в книге «Училище покаяния». Приведу оттуда цитату:

«Пройдя свой путь “от простого к сложному”, интеллигенция совершает в итоге самоубийство – в своем качестве “властительницы дум”, поскольку она “принадлежит к тем социальным образованиям, для которых успех губителен; они до конца и без остатка растворяются в совершенном деле» (Федотов Г.П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре. М., 1990, с. 433).

Это случилось в начале 90-х гг. ХХ в. Знаковым в этом плане можно считать, думается, появление на развалинах СССР А.И.Солженицына с его назойливыми советами по поводу того, «как нам обустроить Россию», – появление, явлением так и не ставшее ни для «реформаторов», цели которых были весьма далеки от тех, что преследовал новый российский Гракх, ни для подвергнутого реформам народа, занятого борьбой за выживание настолько, что о претензиях нобелевского лауреата на некое политическое или интеллектуальное лидерство забыли так же быстро, как и о нем самом.

Если в свое время «Архипелаг» – несмотря на множество серьезных фактологических огрехов – потряс советскую интеллигенцию (народ его так и не прочитал), как только может потрясать общество донос на него само, то теперь потрясать было некого – за отсутствием самой целевой аудитории как таковой.

Исследователям этот исход событий был ясен уже давно:

«Гибель коммунизма не только не остановит, но еще более подвинет этот рост буржуазного сознания. Интеллигентские идеи находят свою настоящую (не псевдоморфную, религиозную) почву: в новом мещанстве. Тем самым вековое противостояние интеллигенции и народа оканчивается: западничество становится народным, отрыв от национальной почвы – национальным фактом» (Там же, с. 441).

Добавим еще одну цитату из того же источника:

«Старый режим треснул, но вместе с ним и интегральная идея освобождения. <…> Государственная Дума пародировала парламентаризм и отбивала, морально и эстетически, вкус к политике. И [правящая, заменим от себя слово, употребленное Г.П.Федотовым. – иг.Ф.] и оппозиционная Россия тонула в грязи коррупции и пошлости. Это была смерть политического идеализма» (там же, с. 438). Уточним лишь: у Федотова речь идет о России после 17 октября 1905 г.

«Архипелаг» и «Красное колесо»

Таким образом, сейчас могу добавить лишь следующее:

1. «Архипелаг» – явление совершенно не литературное. Прежде всего, потому, что язык его слишком натужен и тяжел, чтение превращается в блуждание по дебрям. Этому языку приходится учиться – и возникает вопрос, надо ли, потому что он развивается по каким-то иным законам, чем язык реальный.

2. «Архипелаг» – это явление политической мемуаристики, и с этой точки зрения он, несомненно, представляет определенный интерес, – но только в той его части, в которой он связан с личными воспоминаниями и личными ощущениями автора.

Как источник информации по другим вопросам он абсолютно погрешим, вплоть до прямых ошибок и неверной информации, – я это знаю в связи с некоторыми вопросами судеб отечественных экономистов 20-х годов, с изучением наследия которых был в свое время связан. В этой связи в школе этой книге явно не место. По крайней мере, не в курсе литературы.

3. Хуже обстоит дело с «Красным колесом». К какому жанру его отнести?

Толстовский замах – но это явно не роман-эпопея, каковой является, например, «Война и мир». Не роман – и по замыслу, и по исполнению. С языком здесь – та же проблема, что и в «Архипелаге». Может быть, в связи с неизбывной идеей автора о реформировании русского языка, нашедшей воплощение в его «Словаре», который ныне практически не имеет читателя; да и в момент издания, кроме специалистов-«солженицыноведов», им вряд ли кто-нибудь всерьез интересовался.

Историческое исследование, облеченное в литературную форму? Примеры таких исследований в нашей литературе известны. Огромная шестисотстраничная монография А.З.Манфреда «Наполеон Бонапарт», например, читается на одном дыхании, за две ночи. В ней есть и историческая интрига, и огромный научный аппарат, подтверждающий каждое слово, каждый вывод автора, и, среди прочих достоинств, великолепный русский язык; это воистину высокая литература. Есть ли все эти достоинства в обсуждаемом произведении?

На монографию это тоже не похоже – потому что есть методология исторической науки, и главное ее требование – объективность изложения, то есть отсутствие тенденциозности любого рода и в подборе источников, и в их трактовке. А в отсутствии тенденциозности «Колесо» уж никак нельзя уличить.

Но это – и не «игра в бисер», потому что автор пишет не для того, чтобы упражнять гениальность, как в известном романе. Он требует, чтобы читатель поверил в то, что написано. А современный читатель, в отличие от читателя советского, уже не готов никому верить на слово, он не видит непререкаемых авторитетов.

На мой взгляд, «Красное колесо» – это огромная творческая неудача. Книга есть, а читателя явно не нашлось.

То ли потому, что пафос произведения слишком не вовремя профетический. Сейчас (а уж в 90-е годы и подавно) – явно не время пророков. Тому, у кого в голове лишь одна мысль: «дай мне поесть красного, красного этого, ибо я устал» (Быт. 25, 30), – совсем не до величественных пророчеств, он другим занят. Чем именно – напомню из Библии: «Исав сказал: вот, я умираю, что мне в этом первородстве? <…> и продал первородство свое Иакову. И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы; и он ел и пил, и встал и пошел; и пренебрег Исав первородство» (Быт. 25, 32-34).

То ли потому, что литературы явно не получилось. То ли потому, что мысли, представлявшиеся автору безусловно важными и потому обязанными быть с восторгом воспринятыми широкой публикой, оказались значимыми только для самого автора. То ли потому, что тенденциозность автора – слишком на поверхности, и это отталкивает неангажированного читателя.

В целом не получилось и общественного резонанса, на который вся работа явно была рассчитана. А это и есть профессиональный провал.

Записала Дарья Менделеева

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Евгения Абелюк: Солженицын сложен для школьников? Не сложнее Пушкина

Нужно вместе с детьми читать сложные вещи. И вместе с ними открывать в них новые смыслы

Писатель Алексей Варламов: О девальвации Солженицына речи быть не может

Солженицына можно по-разному оценивать, но невозможно отрицать либо замолчать