Доклад, прочитанный священником Алексием Агаповым на Рождественских чтениях: «Церковнославянский: исправлять и улучшать то, устройства чего так и не удосужились понять?»

Священник Алексий Агапов
настоятель Михаило-Архангельской церкви г. Жуковский Московской обл., преподаватель Высших Богословских курсов при МДА, «Современный богослужебный язык: проблемы функционирования».

Иерей Алексей Агапов

Иерей Алексий Агапов

Размышляя о судьбе церковнославянского языка в XXI веке, на мой взгляд, нужно говорить не о «церковнославянском языке» (как о грамматической системе), а об уже существующем церковнославянском тексте. Это ново для «нормальной науки» о языке и непривычно, в частности, для историков языка.

Мы привыкли описывать грамматическую систему, забывая, что она вторична по отношению к реальности текста. Но это важно учитывать, особенно в случае с церковнославянским наследием.

Мы имеем перед собой молитвословные тексты – «живые и действенные». Церковнославянский язык и есть совокупность этих текстов, и в этом смысле он – не просто такой канал, через который передается традиция от прежних поколений к новым, а язык реально существующих памятников словесного искусства.

На недавней конференции «Современная гимнография», один из участников упомянул метафору Микеланджело, применив ее к церковнославянским текстам. Микеланджело сказал, что создает свои скульптуры просто: берет камень – и отсекает все лишнее. Так, мол, и нужно поступить с церковнославянским языком: отсечь все непонятное – и будет хорошо. Но ведь Микеланджело не предлагал поступать подобным образом с уже готовой скульптурой!..

«Исправляют то, что криво»

По поводу редактуры, я считаю неосуществимым и потому недопустимым делом пытаться предложить универсальную парадигму исправлений, то есть, давать некий образец, шаблон, чтобы по нему дальше править. Как было в Никоновскую справу: «Идеже писано есть “дети”, тамо ставят “отроци”, идеже “отроци”, туто пишут “дети”».

Если уж говорить о каких-то исправлениях, о каком-то упрощении, то следует отдельно рассматривать каждый конкретный случай в каждом конкретном тексте.

Хотя я согласен с мнением профессора Александра Михайловича Камчатнова, который говорит: исправляют то, что криво. Можно ли считать кривым церковнославянский текст? И напротив, не получится ли вероучительной кривизны, если мы станем что-то исправлять, не составив прежде полного представления обо всех законах художественной формы богослужебного текста?

К сожалению, церковнославянский в этом отношении пока что вовсе не изучен. Как «работает», в чем проявляется его поэтика? Мы этого почти совсем не знаем. Пока что даже нет ответа на вопрос: возможно ли в принципе описать это привычными научными средствами? Существует ведь дилемма «наука и религия»: они взаимодействуют, но, тем не менее, каждой доступна своя область описания, неподвластная другой.

Подобным образом, можно сказать, что есть наука – и есть искусство (в том числе, церковное искусство). Насколько можно расписать, в виде табличных данных представить разные параметры художественной формы церковного искусства, в особенности – словесного? Словесное творчество вообще с очень большим трудом поддается научной рефлексии. Возможно это или нет, мы не знаем, потому что таких попыток до сих пор было крайне мало. Есть риск, что мы возьмемся исправлять и улучшать то, устройства чего так и не удосужились понять. Это примерно как пытаться чинить автомобиль, впервые заглянув под капот.

Русский и церковнославянский языки как-то уживаются в нашем языковом сознании, и один не мыслится без другого. Хоть и принято считать, что диглоссия изжита, на самом деле это не так. Просто она живет в современном языковом сознании в иных формах, нежели было в Средневековье.

 От хорошего к лучшему

Мое личное мнение: в сегодняшней культурной ситуации редактирование церковнославянского языка (т. е. текстов) не способно способствовать решению проблемы понятности богослужения. Означает ли это, что редактировать тексты в принципе недопустимо? Нет. Просто сегодня не выработаны критерии подобной работы. Существующие, предложенные критерии редактуры я считаю недостаточными и неудовлетворительными.

Если же говорить совсем отвлеченно от нынешнего печального положения в церковной науке о языке: есть, что можно изменить в современных церковнославянских текстах? Думаю, да. В первую очередь, я бы предложил изменить некоторые неудобопроизносимые и неудобопеваемые выражения, в частности, те, которые появились в текстах после Никоновской справы. Это дело моего вкуса и опыта как клиросного практика.

Говорю безо всяких претензий на конкретные инициативы, без призывов к каким-то мероприятиям. Просто потому, что, повторяю, на мой взгляд, церковное сообщество (включая церковных ученых) к этому совершенно не готово.

Просто пример. Скажем, ирмос 8-й песни канона Пасхи:

«Сей нареченный и святый день, един суббот царь и господь, праздников праздник, и торжество есть торжеств».

В некоторых местах этот текст очень трудно пропеть вполне отчетливо, разборчиво. Особенно «торжество есть торжеств».

Но, в любом случае, является ли это место по-настоящему непонятным? Нет, если пасхальный канон у нас у всех на устах, в памяти. И все же, если бы лично от меня зависело решение, я бы изменил эту часть ирмоса, обратившись к дониконовским книгам: «Сей нареченныи святыи день, един субботам (ср. греч.: savvaton) Царь и Господь, праздник праздником и торжество есть торжеством».

С точки зрения «понятности» никакой «содержательной» разницы нет. Ни в том, ни в другом варианте никакой семантической «кривизны» нет. Однако старый вариант гораздо удобнее произносится и, соответственно, лучше слышится. Но стоит ли, исправляя привычное, рисковать устоявшимся хорошим ради того лучшего, которое только мнится, – я все же не уверен.

Чудеса в тексте

То, что мы имеем дело именно со звучащим, а не с исключительно графическим, книжным текстом – это еще один момент, который мешает кабинетному исследователю адекватно воспринимать церковнославянский. Аспект звучания остается за пределами его внимания. Это не может не сказываться даже на описательном исследовании, не говоря уже о предписаниях к редактированию.

Повторяю, важно крайне осторожно рассматривать каждый отдельный текстовый фрагмент, который представляется потенциально требующим редактирования.

В корне не согласен с предложением рассматривать церковнославянскую синонимию как помеху в понимании текстов (живот/жизнь, иже/егоже, их/я и проч.). Унифицировать тексты за счет ликвидации равнозначных синонимов означает качественно обеднять их. Синонимия – это богатство языка.

Верный подбор из ряда синонимов одного, безошибочно звучащего (и этот выбор – дело поэтического вдохновения!), – это одно из средств явления в тексте чуда смыслового и звукового (музыкального!) виража.

Так Ольга Александровна Седакова, вслед за Франсуа Федье, называет тот едва уловимый динамический эффект, который отличает истинно творческий и подлинный перевод поэзии от статистического (и статичного) школьного перевода слов. Описывая это отличие иначе, можно сказать и так: первый хранит живительную силу духовного общения веками, а второй засыхает «яко цвет и яко трава», не успев явиться на свет.

Переводчик поэтического текста имеет дело не с пословным переводом, а с целым текста. И вот, поиск отражения этого целого в мир иного языка требует от переводчика совершить вираж. Для того чтобы переводимый или редактируемый текст стал (или оставался по-прежнему) словесным образом, а не просто голой конструкцией из набора слов. Ради этого виража поэтическое слово становится затрудненным.

Процесс: от звучания – к пониманию значения – это важнейший дар поэзии тому, кто ее воспринимает: читателю или слушателю. Так вот, синонимия — одно из важных поэтических средств.

Как и паронимия. Весьма симптоматично, что и ее современные энтузиасты редактирования церковнославянских текстов предлагают ликвидировать: якобы паронимия является помехой «адекватному» пониманию. Но на деле такой подход означает диктат единственного и однозначного толкования, которое всегда уже самого толкуемого текста.

Единственного из всех возможных пониманий, отсекающего все глубоко личные языковые ассоциации как «побочные», «лишние». Такой подход – серьезная ошибка. Мы не знаем вполне, как «работает» поэтическое слово, по каким каналам сознания осуществляется понимание того самого целого, которое несет в себе поэтический текст. Однако это знает наш непосредственный опыт – опыт участия в церковной молитве, в таинственном церковном общении. Это не только и не столько «эстетический», но, прежде всего, духовный опыт.

Фото: Сергей Амиантов

И духом, и умом

Нам говорят, что в Писании сказано: помолимся духом, помолимся же и умом! И подразумевается, что «молитва духом» – это то, что у нас есть как надежная данность, этого уж у нас не отнимешь. А вот «молитва умом» – то, чего мы якобы напрочь лишены, пока не провели редактуру. И что у нас непременно появится, если начать исправление текстов.

Но в действительности та самая органическая сопричастность тексту в церковной молитве может оказаться уязвимой, если попытаться «заточить» понимание текста под некий унифицированный уровень за счет поэтической формы богослужебных текстов. Да и невозможно унифицировать понимание для всех членов церковного собрания. Ведь здесь присутствуют все: стар и млад, люди с разным образованием, разного интеллектуального уровня, разных интересов… Но ни в какие времена это не мешало Церкви соборно молиться.

Резюмируя все сказанное, повторю: если редактирование богослужебных текстов и будет признано необходимым, то этой работе должно предшествовать многолетнее и кропотливое исследование их поэтической формы.

Текст к публикации подготовила Оксана Головко

Читайте также:

Язык богослужения: правильно или понятно? (+ Видео)

Язык для церковных славян

Книга не для чтения

Молитва истинной душе, или когда необходим перевод

Рцы слово твердо

 

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.