Священник Иоанн Островский – настоятель Знаменского храма в Марьино Красногорского района, второй по старшинству сын протоиерея Константина Островского. Прежде чем стать священником, отец Иоанн бросил семинарию, работал и только через несколько лет закончил обучение.

Как преодолевал сомнения в вере человек, с рождения воспитывавшийся в верующей семье, каким он был «дедом» в армии, сложно ли называть старшего брата владыкой и почему пришлось научиться заплетать дочке косички.

– Отец Иоанн, как вообще проходил у вас выбор жизненного пути? Кажется, что вопроса «Кем быть?» перед четырьмя братьями не стояло. 

Это ощущение человека со стороны. Каждый свой путь выбирал сам, нам отец никогда ничего не навязывал, не говорил, не приставал каждый день: «Давайте все учиться в семинарию, а потом – в священники». Каждый из нас делал свободный выбор. Третий по счету брат, Василий, выбрал себе деятельность вообще вне церковной среды, занимается бизнесом. 

Я поступил после армии в семинарию, отучился два года и – ушел. Потому что решил тогда – не хочу становиться священником, для чего же учиться в семинарии. Ведь, по моему мнению, учиться надо только в одном случае – если ты хочешь стать священником. А священником стоит становиться, если есть не просто желание, а настоящее горение. И только потом, года через четыре, я заканчивал ее заочно, будучи уже диаконом. 

Этот опыт был очень полезен для меня, потому что я жил обычной жизнью, работал – пытался и бизнесом заниматься, и на клиросе пел. И вот за это время я внутренне как-то вырос, что ли, и желание стать священником у меня сформировалось по-настоящему. 

Но еще четыре года я был диаконом, чувствуя, что не готов к священству. Причем мне нравилось быть диаконом, но потом, одномоментно, в ответ на мои молитвы пришло внутреннее решение – рукополагаться в священники. 

– Говорят, что детям, выросшим в церковных семьях, предстоит найти свой путь к вере. У вас были подобные поиски? 

У меня был период, когда я ослабел в вере – в армии. Оказавшись вдали от родителей, от привычного уклада жизни, я тогда много чего передумал. Были мысли: а почему я должен ходить в храм, для чего вообще все это? Но сомнения в армии же и закончились: два года – вполне нормальное количество времени для того, чтобы переработать себя с головы до ног. Своими сомнениями я делился с родителями, и в письмах, и когда приезжал в отпуск. Они не уговаривали, только мягко объясняли и молились за меня, как и за всех братьев. 

Общение с ними, их молитвы помогли мне в размышлениях о самом себе укрепиться в вере, вернуться обратно, осознать, что я хочу быть христианином. Через три месяца после армии я как раз и поступил в семинарию, чтобы через два с половиной года уйти, но уже не по соображениям веры и неверия, а, как я рассказал, совсем наоборот. 

– У вас были сомнения в вере. А вот именно разочарования в церковной жизни были? 

Нет, не было разочарования. Это больше касается неофитов, которые, будучи взрослыми, приходят в храм и даже не столько к Богу, сколько в поиске чудес, в том числе внутренних, и в надежде, что в церкви их встретят исключительно святые люди. А, оказывается, там такие же люди, как и везде, и священники тоже люди, и вот – разочарование. Я рос в церковной среде, у меня многие друзья верующие, и ни я, ни они в школе, например, не были ангелами. Мне нечего было разочаровываться, я знал, что к Богу идут самые обычные люди, не ангелы. 

В школьном детстве за обидчиков мы не молились

– Что от отца Константина вы взяли в свою священническую и семейную жизнь? 

Папа для меня – настоящий пример того, каким должен быть священник, насколько должен любить богослужение, с благоговением ко всему относиться, общаться с приходящими к нему людьми с любовью, милосердием и пониманием. С самого детства мы понимали, что богослужение, то есть служение Богу – это серьезно. 

Помню, как мы со старшим братом, сейчас он – владыка Константин, епископ Зарайский, были алтарниками – ему 10 лет, мне 8, с нами старенький дедушка, но он не в счет, все было на нас. И я помню, что папа к нам очень жестко относился, спрашивал абсолютно за все. Не дай Бог кадило не будет разожжено и вовремя подано, или кто-то Апостол прочтет неправильно. Помню, как папа посылал делать замечания народу, если кто-то разговаривал. Мне такая строгость с самого начала моей церковной жизни была полезна, я уже тогда воспринимал все именно как служение, а не игру. 

А что касается семейной жизни, моего родительства, то я стараюсь действовать, исходя из своего опыта. Может быть, больше даже беру мамин опыт – папа много служил, и воспитание все-таки больше лежало на маме. Но все-таки я иду своим путем, может быть, делая какие-то ошибки и потом их исправляя. 

Священник Иоанн Островский с детьми

– В школе к вам относились как-то иначе, ведь тогда дети из семьи священника были редкостью? 

Ничего необычного точно не было, учились в обычной школе, не в православной гимназии. Дома – молились, читали Евангелие, в храм ходили. 

Пионером я не был, просто отказался. Крестик не снимал в школе никогда, мне было без разницы, что говорят.

Если одноклассники что-то гадкое говорили, сразу получали за это. В школьном детстве мы за обидчиков не молились.

Вообще со стороны, глядя на наше поведение, было трудно догадаться, что у нас отец священник (смеется). Дрались, когда надо было. 

– Четыре мальчика не самого тихого поведения – родителям непросто было справиться?

Это вопрос к ним. Но воспитывали нас в достаточной строгости, наказывали, могли и ремнем. Мы, хоть и не были от этого в восторге, понятное дело, но и тогда понимали, что родители нас любят и хотят, чтобы нам было лучше. А мы и подраться могли, причем сильно, могли и в школе, и между собой, и на кухне что-нибудь стащить. Нам запрещалось заходить на кухню без спроса: семья небогатая, четыре мальчика, и если каждый будет заходить на кухню и брать без спроса, другим ничего не останется. Не приветствовалось в семье, если мы обижали маленьких, слабых. 

– Не жалеете, что служили в армии? 

Нет, не жалею и всем советую, если здоровье позволяет. Но помню этот момент очень хорошо. Я пошел в армию в 1997 году, через два дня после выпускного вечера. И это было потрясением – впервые оторваться от родителей, от семьи – на целых два года, резкое взросление. Мамы рядом нет, папы нет, и надо самому начинать думать о себе, зарабатывать себе имя среди своих сверстников. 

Я служил в частях, где в то время была дедовщина, но, чтобы меня били там, такого не было. Возникали потасовки, но, думаю, – это было обоюдное. Все были неправы, и я никогда не молчал. Потом и сам был «дедом», но все-таки православным и никогда не издевался над молодыми бойцами. От общепринятых тогда вещей – погладить «деду» форму, заправить постель – я не отказывался. Но чтобы унизить, оскорбить, а уж тем более избивать – такое мне в голову не приходило. 

Прихожане прощали мне неопытность

– После рукоположения вы сразу возглавили приход. Бывало, что не знали, как ответить человеку на какой-то вопрос? 

Я с самого начала решил, что, если я чего-то не понимаю, всегда советуюсь с папой. Прихожане задают непростой вопрос, я сразу говорю: «Давайте я вам завтра отвечу на него, уточню у своего духовника». И с этим вопросом – к папе. 

Трудно было, что храм деревенский, бедный, надо было думать, как его поднимать. Слава Богу, Господь все управил, и в 2014 году мы полностью восстановили этот древний памятник архитектуры – в этом году храму 260 лет. Еще построили крестильный храм, церковный дом, в котором 12 лет уже работает воскресная школа. 

Наверное, делал ошибки, мог вспылить, пытался порой учить или что-то делал не так, но прихожане прощали мне мои грехи и неопытность. 

А порой, несмотря на неопытность, удавалось найти правильные слова и поддержать. 

В начале моего священства я познакомился с женщиной, тогда ей было 32 года, маленький ребенок и у нее только что диагностировали рак, от которого она через три года умерла. Сначала у нее было только осуждение: «Почему так Господь поступил со мной?» и почти не было веры. Потом постепенно успокоилась, начала молиться Богу, приняла свою судьбу. Мы много разговаривали, и уходила она уже со спокойным взглядом, переживая, конечно, но все-таки спокойно оставляя ребенка с мужем, понимая, что Господь их не оставит, без злобы и осуждения. 

Причем сейчас я бы, наверное, нашел другие, более мудрые и правильные слова. Тогда говорил по-простому, как получалось, ведь я был в самом начале пути священства, но той женщине они все равно помогли, так что Господь спасает души в том числе и через неопытных священников… 

– Как вы относитесь к тому, что прихожане делают замечания тем, кто что-то делает в храме не то, по их мнению. Не так стоит, не туда смотрит и так далее? 

Папа мне сразу сказал, что «поучения бабушек» надо пресекать. Так что я всегда очень следил, да и сейчас слежу, чтобы не дай Бог кто-то начал кому-то делать замечания. Сейчас у нас в храме мир и спокойствие, никто никого не учит. 

Папу мы всегда называем папой

– Вы сейчас с братьями общаетесь? 

Общаемся, конечно. Если общение происходит где-нибудь официально, то старшего брата мы называем владыкой (речь о Константине, епископе Зарайском, викарии Московской епархии), и он к нам обращается – отец Иоанн, отец Павел. И мы все, в том числе папа, берем благословение у владыки Константина. Никакого панибратства на людях между нами, братьями, нет. Но когда общаемся в родительском доме или по телефону – называем друг друга, как повелось еще в детстве, но это закрытая территория, мы не пускаем туда никого. А вот папа всегда называет владыку владыкой. 

Протоиерей Константин Островский — программист, благочинный, отец епископа
Подробнее

Папу мы, кстати, все называем папой, никогда – отцом Константином. Даже когда на службе подходим, говорим: «папа». 

Бывает, служим все вместе. Например, служили на папин день рождения. Вообще, на дни рождения, именины стараемся собираться вместе – родители, дети, внуки… Я люблю богослужения, а здесь особое удовольствие служить, когда мы всей семьей служим, с папой и братьями. 

– Что было самым тяжелым, что вам пришлось пережить в жизни? 

У меня душевнобольная супруга. Когда я об этом узнал, более десяти лет назад, и понял, что это навсегда – был непростой момент. Возникали вопросы, почему так случилось и почему именно с нашей семьей. У меня же должно быть все хорошо, я же такой хороший, почему у плохих, абьюзеров или алкоголиков такого нет, а у меня вот произошло. 

Я исповедовался у своего отца, и мне папа сказал только одно: надо перестать роптать на Бога, перестать осуждать всех и вся и перестать себя жалеть. Наверное, год прошел, прежде чем я как-то внутренне принял ситуацию. Когда принял, мне стало легче, не в смысле жить, жить по-прежнему в такой ситуации непросто, а внутренне, душевно, духовно стало, безусловно, легче. 

– А у детей к Богу вопросов не возникало, почему так случилось? 

Нет, потому что я видел здоровой их маму, жену, а дети – нет, она заболела, когда они были совсем маленькими. Дочери сейчас 16 лет, сыну – 12. Они росли уже с тяжелобольной мамой. Поэтому я стараюсь максимально, как священник, как отец, как глава семейства, воспитывать в них милосердие, объясняю, что вот так Господь попустил, но все равно это наша мама, и мы ее любим всегда и в любом состоянии. 

Сам я стараюсь всячески закрыть те пустоты, которые возникают в том числе потому, что мамы часто не бывает дома, она лежит в больнице. 

Понятно, что материнскую ласку я не могу им дать такую, которую могла бы дать мать, ну что же поделать. Но Господь хранит их, и, если увидеть детей, никогда не скажешь, что у них такая тяжелая ситуация в семье.

– С дочкой вы какие-то девчачьи проблемы тоже обсуждаете, решаете? 

Даша обо всем советуется со мной. Кроме того, очень помогает ее бабушка, моя мама. Дочка всегда звонит бабушке, чтобы что-то спросить, понятно, что об особенностях, скажем, женского организма с папой особенно не поговоришь. И вообще девочке порой нужно просто пошептаться со старшей женщиной, папа, опять же, для этого не очень подходит. 

Косы я, кстати, ей в детстве заплетал. А платья до сих пор вместе покупаем. Я, правда, не люблю ходить по магазинам, и мы сейчас договорились так, что она все выбирает сама, потом зовет меня. И мы вместе принимаем окончательное решение. Вкусы у нас примерно одинаковые, но мне важно, чтобы было прилично, не слишком коротко. 

Бывало, правда, что забраковывал ее выбор – мини-юбку или блузку просвечивающую. Так и говорил: «Такие вещи ты носить не будешь, пока живешь в нашем доме». 

Если ребенок уходит из Церкви – это не погибель

– Всякий раз то один, то другой социологический опрос показывает, что православных христиан у нас процентов 70-80. Что вы видите в реальной жизни? 

Называть-то называют, но, конечно, такой процент не живет церковной жизнью, только на словах все, и только когда нужно. Вот покрестить надо ребенка, и человек готов прийти в храм. А то еще бывает и недоволен чем-нибудь. 

По-настоящему духовной жизнью живут немногие. Но по-другому и не может быть.

Та же статистика показывает, что процента три причащаются чаще, чем раз в месяц. 

А большинство называющих себя православными только кресты носят и за куличами приходят и за святой водой, а Церковь, забота о душе оказываются вне контекста их повседневных забот. Но потом неожиданно приходит беда, кто-то умирает, заболевает, и это, бывает, пробуждает человека. 

Последнее время, мне кажется (я сужу по нашему приходу), больше людей приходят в Церковь по-настоящему, они не могут без причастия, православие для них – не культурная или национальная самоидентификация, а жизнь.

Вообще, не стоит никого осуждать. Человек может по видимости быть одним, а по сердцу другим. Не зря же Христос дал заповедь «Не судите».

– Вот вы сказали, что нецерковный человек приходит крестить ребенка, он может выражать недовольство. Сразу вспомнился случай в Гатчине, который не так давно обсуждали. Кто-то говорил, что это из-за проблем с катехизацией, кто-то – что не должно быть ценников… А вы что думаете? 

Огласительные беседы должны быть обязательно, мы людей готовим к крещению. У нас в храме проводится две-три беседы с родителями и крестными, причем между беседами – где-то неделя, то есть с момента, когда люди в первый раз зашли в храм и со мной познакомились, до того, как они будут крестить ребенка, проходит обычно две-три недели. Так что они готовятся к таинству. 

Не уговаривать креститься, а отговаривать
Подробнее

Что касается денег, у нас висит объявление о сумме рекомендуемого пожертвования, но также там написано, что если семья испытывает материальные трудности, то мы все равно покрестим, и никаких денег не надо. У меня были случаи, когда у людей не было денег и после крещения я им еще и сумку с продуктами давал. 

А еще священнику нужно не терять здравый смысл. У нас есть крестильный храм, купель, в которой можно погрузить взрослого. И ребенка тоже могу в этой купели крестить. Но, если я чувствую, что физически ребенок тяжелый, мне тяжело его окунать с головой, просто сажаю его туда и сверху трижды поливаю водичкой. 

А того священника, которого вы вспомнили, запретили в служении на год. Дай Бог, чтобы это пошло ему на пользу. 

– Дети, которые учатся в воскресной школе, потом остаются в храме? 

Остается примерно сорок процентов. Бывает, что родители приводят ребенка в церковь, в воскресную школу, а сами так и не начинают входить в церковную жизнь. Мама стоит где-то сзади, болтает с подружками, а ребенка толкает вперед, чтобы поисповедовался у какого-то страшного батюшки, которого он боится, потому что рядом нет родителей. Под давлением ходит в воскресную школу, до поры до времени, ведь дома никакой духовной жизни нет. Потом становится подростком и заявляет: «Я больше никуда ходить не буду». 

Если же семья церковная, я все равно говорю родителям, что если ребенок ходит в храм, а потом неожиданно не хочет ходить, то не надо давить на него, не надо заставлять идти через силу. Просто идти самим и молиться за него. 

Главное – сохранить хорошие отношения с ребенком, чтобы он в будущем не отвернулся от родителей. Если отношения сохранились, то, может быть, когда он вырастет, он начнет вспоминать свою жизнь, будет вспоминать детство, вспомнит, что он маленьким ходил в храм, ему там было очень хорошо. А если заставлять ходить в храм, то он тоже будет вспоминать об этом и говорить, что родители силой тащили, а ему было плохо и больше никогда в церковь он ходить не будет. Хуже всего – заставлять причащаться, это причастие не во благо будет, а только в осуждение: он не особо верит в Бога, а будет причащаться только для того, чтобы вы от него отстали. Это какое-то насилие над душой человеческой. 

Даже если ребенок уходит из Церкви, потому что он соблазнился миром, то это не погибель, ничего страшного в этом нет. У него, возможно, будет свой путь к Богу.

Тем более, если он видит со стороны родителей только любовь и поддержку. Лет в 20-25 он может вернуться, ведь он знает, куда возвращаться, родители собственным примером, церковной жизнью заложили в него это знание. Если этой базы нет, то ребенку возвращаться уже очень сложно.

Материалы по теме
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.
Сообщить об опечатке
Текст, который будет отправлен нашим редакторам: