Стоит ли делать ставку на олимпиады или поступать по ЕГЭ? Честный разговор с членом жюри Всероса

«Жертвы обстоятельств»

— Ребенок набрал высокие баллы, но не попал в топовый вуз, потому что не хватило мест и впереди оказались олимпиадники с правом БВИ. Что бы вы сказали родителям таких детей?

— У меня нет какого-то правильного слова для них и их детей. Я вообще не уверен, что оно существует, чтобы каким-то образом утешить и обнадежить… Понятно, жизнь не кончается, но им ужасно обидно.

И дело, конечно, не в олимпиадниках… Людям чисто психологически хочется найти виновного, и вот он подворачивается. Создается образ ужасного, бездарного и ленивого олимпиадника, получившего заветный БВИ. Это понятный и, безусловно, не соответствующий тому, что есть на самом деле, склад восприятия.

— Дело в системе? 

— С одной стороны, да. Заданы правила игры, когда высшее образование готово кого-то сделать студентом без вступительного испытания. Это воспринимается как награда, но мотивы у вузов другие: они хотят работать с гарантированно качественными мозгами. Университеты заботятся о себе.

С другой стороны, у общества возникает резонный вопрос: неужели мозг стобалльника менее ценен, чем олимпиадника? С точки зрения здравого смысла — наверное, нет, но существующие правила приема говорят: да. Разговор про разные категории льготников по очевидным причинам давайте оставим в стороне. У меня нет статистики, но есть ощущение, что система оказалась не готова и к результатам демографического скачка конца нулевых — начала десятых.

Нынешние выпускники стали жертвой суммы обстоятельств. Это не катастрофа, хотя нарушение чего-то намеченного воспринимается очень болезненно. Я их прекрасно понимаю, сочувствую им, волей-неволей ставлю себя на место родителей и… развожу руками.

— Есть точка зрения, что получать высшее образование должны только самые талантливые, причем желательно, чтобы талант был подтвержден дипломом ВсОШ. А человек, который сдал ЕГЭ, — он что, недостаточно талантлив?

— Дипломников ВсОШ что-то порядка одного процента от всех абитуриентов или даже меньше. Если принимать только их, мы работу потеряем! Да, олимпиадный результат, конечно, говорит о наличии способностей. Но я ни в коем случае не соглашусь с тем, что отсутствие такого результата означает их отсутствие.

Я знаю совершенно замечательных детей, у которых с олимпиадами не складывалось по ряду причин: кто-то приболел, кто-то сглупил и не смог показать все, что мог бы, кто-то вылетел на ранних этапах, потому что иногда там специфическая, скажем так, проверка. Никого не хотелось бы обидеть, но иногда школьный учитель, попадая в жюри, — увы — проверяет олимпиадную работу как итоговый диктант, и с этим, к сожалению, мало что можно сделать.

Такой учитель ищет ошибку, а олимпиада — это не только про ошибки, в олимпиадной работе все-таки ценится продуктивность и доказательность мысли. На закле все поля оказываются исписаны проверяющими, и еще обязательная рецензия на полстраницы минимум прилагается. Тут члены жюри думают вместе с участником и объясняют ему, где и почему он молодец, а где и почему нет. Вот эти исписанные поля — это еще и показатель экспертной ответственности и перед участником, и перед собой и общим делом.

Хорошо бы я был неправ, но я ни разу не слышал, что на школьном или даже муниципальном уровне работа рецензируется, будто здесь сам статус проверяющего становится презумпцией его безусловной правоты. Это как минимум опасно. Не будем далеко ходить: в этом году блестящий ребенок из дебрей Владимирской области не со слезами, а с каким-то изумлением жаловался, что ему поставили ошибку, приняв слово «хронос» за несуществующее.

Возвращаясь к сути вопроса: конечно, диплом закла посредственность не получит, но и обратное не верно. Если у тебя такого диплома нет, то ты не человек второго сорта. Просто ЕГЭ и олимпиады ставят разного типа задачи и требуют разных умений. Не твоя вина, что в этой игре тебе дали три мячика и сказали: жонглируй! Ты можешь десятью или даже двадцатью, но тебе дают только три, и ЕГЭ оценивает только этот навык.

— То есть, скажем, я должна писать сочинение только по конкретному формату. 

— Вот-вот, вам нужно три аргумента, два литературоведческих понятия и так далее. Есть рамки, вы в этих рамках задачу выполняете. Олимпиада по литературе требует несколько другого — не то что склада ума, а подхода. Здесь надо найти темное место, выдвинуть гипотезу, проверить эту гипотезу и по результатам проверки перестроить свое понимание текста. Это просто другой тип задания. Оно предполагает не получение ответа на вопрос, а поиск самого вопроса и выстраивание ответа на него. Что-то такое и предполагается под тривиальной формулировкой «проанализируйте текст», да?

— Можно по-разному проанализировать. 

— Да, и в этом, можно сказать, суть задания — в необходимости самому выбрать путь, определить, что именно ты хочешь выяснить и как к этому подойти. То есть тебя вводят в темную комнату, а дальше нет заданных условий, как на ЕГЭ: ты в этой комнате сам ориентируешься, по стенам шаришь, находишь какой-то выключатель, включаешь — а, током бьет или светит не туда, значит, не то, ищешь другой. Это умение ориентироваться и понимать, почему ты в этом направлении пошел, к чему это направление может привести. Если приводит к чему-то не тому и у тебя остаются вопросы, видны нестыковки, возникают лакуны, то надо вернуться и искать новый путь по другой стене.

«Натасканных детей видно»

— Разные типы заданий, но сложилось представление, что егэшника натаскивают, а вот олимпиадник одарен. Как будто олимпиаднику не нужна подготовка, сборы, тренеры.

— На олимпиадников смотрят как на кого-то, кого нам Господь с неба послал, как снег или ясно солнышко. Но это такие же дети, в олимпиадах никому не запрещают участвовать. Олимпиадников по литературе тоже готовят: занимаются с ними, проводят сборы, у них есть наставники. И это совершенно нормально. Вот когда подготовка превращается в натаскивание, тогда это наша боль, особенно на заключительном этапе, когда инструментарий просто торчит из работы во все стороны, не умещается в нее.

«Натасканных» детей видно, иногда их натренированность выходит им боком. Самая явная проблема и улика — когда довольно простая мысль оформляется нарочито сложно, идет в ход «фокализация», «дейксис», «фреймы», «арки» и тому подобные вещи. Человек показывает: «Смотрите, какой я умный!» И когда тебе попадается третья работа подряд с «гомодиегетическим нарратором», ты начинаешь выть.

Да, дружок, ты владеешь терминами, но нужны ли они тебе? Ты показываешь не какой ты умный, глубокий и сколько всего прочитал. Ты показываешь, что тебя научили некоторому количеству умных слов, но ты эти слова используешь вне контекста и той методологии, в которой они необходимы и органичны. Однажды я даже нахулиганил и написал рецензию на этом птичьем языке.

Есть более очевидные и ситуативные случаи. В этом году одиннадцатые классы анализировали рассказ Довлатова «Хочу быть сильным». Одна команда — не будем уточнять из какого региона — писала, что это новелла. И таких работ было с десяток. А для этого текста такое определение, на мой взгляд, совершенно не работает. Если ты называешь произведение новеллой, то, наверное, ты подсвечиваешь жанровые черты новеллы и объясняешь, что тебе это дает для понимания текста. Задним числом выяснилось, что где-то на сборах мелькнуло такое жанровое обозначение, дети его запомнили и воспроизвели некритически.

— Целый детектив!

— Никакого детектива нет. Приходит человек на апелляцию, мы его спрашиваем: «Почему новелла?» И он отвечает: тренер так сказал.

— С одной стороны, олимпиады становятся главным способом поступить, это «образовательный трек». С другой — происходит подмена: я решаю задания не потому, что получаю кайф от литературы, истории, математики, а потому, что хочу право БВИ. В то же время ребенку и родителям страшно все поставить только на олимпиады.

— Я понимаю родительскую тревогу, но не понимаю вот это: «поставить — не поставить». Нельзя так. Олимпиада не должна становиться лишь стратегией поступления, но я не знаю, как этой прагматизации сегодня избежать. Меня совершенно выбешивает формулировка «затащить закл», «затащить Всерос». Олимпиада — проба своих сил, эрудиции, гибкости сознания. Если получится победить или стать призером, прекрасно. Не получится — ну что ж, удовольствие от текста, от работы тоже результат.

Путь героя

— Давайте опишем путь, который проходит среднестатистический олимпиадник. Пусть будет из региона.

— Классу к восьмому ребенок, если у него хороший, реагирующий учитель, получает что-то вроде приглашения, его присылает местный олимпиадный центр. У нас во Владимирской области это центр поддержки одаренных детей «Платформа». Замечательные люди! Такой, по-моему, есть в каждом регионе, он может называться по-другому. Центр верстает программу на год: химики будут заниматься в течение года столько-то раз, литераторы столько-то, математики, астрономы… Будут такие-то курсы, ориентированные на общее развитие, на олимпиады, на подготовку к экзаменам, их будут вести такие-то преподаватели.

Преподаватель предлагает свою программу, пишет завлекательный анонс, его-то и отправляют в школы. Потом учитель ловит любопытного ребенка за рукав: «Ну-ка, смотри, пойдешь?» — «А сколько стоит?» — «А бесплатно».

Дальше некоторое количество таких детей появляется на этих курсах. Они могут быть дистанционные, могут быть очные, бывают и недельные сборы с проживанием. Хотя сборы — это сильно сказано. Просто детям дают возможность приехать в областной город и неделю поучиться тому, что интересно.

Проходит школьный этап, муниципальный. При желании, благополучном стечении обстоятельств и еще массе условий ребенок доходит до регионального, где сито отбора предельно тонкое. Не потому, что региональное жюри как-то зверствует, а потому, что установленный Министерством проходной балл год от года становится все выше. Не всегда, но как правило, наши дети недобирают до порога буквально полбалла и попадают на заключительный этап по региональной квоте. А вот закл — это уже состязание по гамбургскому счету. Радостно, что почти всегда наш обычно одинокий участник приезжает с дипломом. Но в этом году было аж два призера, в позапрошлом — совершенно удивительная девочка из Коврова стала победителем.

Какой-то специальной подготовки к региональному этапу, в общем, нет, но у преподавателя появляется время, чтобы с детьми поговорить. У нас это обычно очный недельный интенсив. С одной стороны, это действительно работа с олимпиадными заданиями. С другой стороны… Смотрите, есть некая база, которой человек, если он добрался до регионального этапа, владеет. Он сидел на уроках в школе, читал дома «Полку», слушал «Арзамас», друг ему что-то рассказывал (и такое бывает), занимался на той же «Платформе». Есть, конечно, в этих знаниях пробелы. И за неделю подтянуть детей, на мой взгляд, возможно. Только сейчас задача преподавателя не в том, чтобы экстренно восполнить пропуски. Задача — учить думать, ориентироваться, строить гипотезу, оценивать ее продуктивность или непродуктивность, учить смотреть по сторонам, искать альтернативные пути. Вот это вот важно.

Берешь ты даже хрестоматийный текст — допустим, «Человека в футляре», начинаешь его с детьми читать: ага, чего-то не хватает. Если пишешь рассказ, в начале надо изложить: кто, где, когда, почему, зачем. Все это у Чехова есть, но, если помните, он сначала дает только один портрет, а где второй? Буркина, когда он рассказывает историю Беликова, не видно. Ищем, находим описание в конце. Человек, ориентированный на олимпиаду, будет думать, почему один портрет дан в начале, а другой в конце, хотя находятся герои в трех метрах друг от друга, чем эта задержка в описании вызвана, как она соотносится с композицией и что такая структура добавляет к уже сказанному словами.

То есть задача преподавателя — отправить человека думать, отправить его в ту самую зону темноты, помочь вывести связную гипотезу, которая подтвердится еще и на других уровнях текста. Если мы говорим об олимпиадной подготовке, то она такая: думать, пытаться найти объяснение всему, ловить себя на несоответствии или противоречии, проверять свои ходы, осознавать, почему я сюда пошел и к чему я, по идее, должен прийти.

— Согласны ли вы с тем, что Всероссийская олимпиада — равный конкурс для всех детей? У Москвы и Питера явно другие возможности.

— Да, с Москвой вообще отдельная история. Когда идут олимпиадные туры, непонятно, кто есть кто, но во время награждения нам бывает очень радостно, если на сцену выходит человек из далекой какой-нибудь области.

Ресурсы и система подготовки у столицы и регионов — небо и земля. Чтобы провинциалу сбежать из школы на неделю и углубиться в предмет, надо сильно постараться, иногда это чревато непониманием. Но даже при этих различиях многое возможно — хотя цена для ребенка из региона часто оказывается выше. Я знаю совершенно потрясающих ребят из довольно глубокой даже по владимирским меркам провинции, которые постоянно ездили в Москву: ходили на выставки, на лекции. Удовлетворять любопытство не только приятно, но и полезно.

— Я наблюдаю, что дети из регионов перетекают в хорошие школы Москвы, потом выступают за сборную Московской области. Видишь победителя, в списке он значится как ученик Центра педагогического мастерства. Начинаешь спрашивать — а человек, оказывается, из Ижевска.

— Не занимался статистикой, но на глазок могу сказать, что удельный процент призеров среди провинциалов растет. Хотя члену жюри, в общем-то, все равно, из какого региона призер или победитель. В данном случае радостно за человека, которому было заведомо труднее добиться успеха.

А Москва — благодаря своим ресурсам — дает больше возможностей, но я сильно подозреваю, что детям хочется перейти даже не на олимпиадный трек в первую очередь, а в зону, где им комфортнее, где элементарно есть с кем поговорить. В провинции действительно часто не хватает среды, а вариться в собственном соку непродуктивно.

Желание взвыть и убежать

— Что вы как член жюри цените в работах участников? Разумеется, у вас есть формальные критерии, но чем руководствуетесь помимо?

— Критерии есть, и всякие недовольные люди считают, что эти критерии темные, непрозрачные и так далее. Если мы говорим о заключительном этапе, то всякий год часть жюри обновляется, приходят люди из регионов. Сориентировать нового члена жюри помогают как раз критерии: надо посмотреть на это, неплохо бы заметить и отметить, заглянул ребенок в этот аспект или нет, а если заглянул, то насколько глубоко и продуктивно. В этом смысле критерии как раз прозрачные. Что я ценю? Ясность мысли. Речь не про нешаблонность, не про оригинальничанье…

— Авторский взгляд?

— Нет… Не совсем. Ответ не обязан приводить ребенка к открытию, к новому слову в филологии. Он может прийти к вполне известным вещам, но ясно дать понять, каким образом он к этому пришел, что заметил по ходу. На мой взгляд, это хороший ответ. Не истеричное и сумбурное изложение того, что «надо» сказать о тексте, не демонстративное заигрывание с формой, с проверяющим, а четкое следование за текстом, за тем, что ты в этом тексте увидел.

— У вас наверняка накопилось много историй с олимпиады. Расскажите что-нибудь.

— Ой, да я их забываю… Но одну все-таки вспоминаю время от времени. Дело было четыре года назад, заключительный этап проходил в Москве. На апелляции к нам пришел мальчик и стал рассказывать, что мы не оценили его порыва. А работа, на наш взгляд, была оценена совершенно адекватно, да и баллы были высокие.

Бывает, что апелляция превращается в хождение по кругу: ты излагаешь свое видение, человек говорит «да», а потом снова возвращается к тому же самому. Ты ему: «Стоп, мы уже это обсудили». Он соглашается — и еще раз по кругу. В какой-то момент приходится просто сказать: «Мы изложили свою позицию, вы — свою. По этим пунктам мы не согласились, к чему-то новому уже не придем».

Вот мы так и крутились, крутились… Конечно, возникает желание взвыть и убежать, потому что такой апеллянт пришел не беседовать о работе, а выгрызать балл. Но как-то все-таки разошлись мы тогда, без сердечного приступа и истерик. Это неизбежная, увы, темная сторона нашей работы.

А уже через год, после церемонии награждения в «Крокусе», какой-то молодой человек останавливает меня в коридоре. Я его не узнаю, а он вдруг начинает извиняться и напоминает мне об этой ситуации. Я-то про нее уже и забыл!

— Он снова участвовал? 

— Уже нет, он сопровождал в качестве наставника одну из команд. И вот это, пожалуй, для меня здесь самое важное. Человек спустя год вернулся к ситуации, которую вполне мог просто забыть. Меня эта история не то что вдохновляет как-то, но как минимум поддерживает.

«Раньше народ был любопытнее»

— Вы преподаете уже тем детям, которых система отобрала. Университету действительно нужны только самые «подтвержденно талантливые»?

— Я все-таки из педагогического провинциального вуза, который перестал быть педагогическим лишь относительно недавно и не по своей воле. Никогда не учил студента, который хотя бы участвовал в заключительном этапе. Участники регионального — да, попадаются время от времени. Но Владимирский университет, как бы это ни звучало, выбирают во вторую-третью очередь. У меня просто-напросто нет опыта работы с олимпиадниками, ставшими студентами.

Зато я вижу, с какими установками к нам приходят дети после ЕГЭ. И с ними возни много. Про это вам замечательно и точно сказала Мария Гельфонд. Дети приходят в шорах, со связанными руками и ногами. И хорошо, если получается эти шоры снять, но некоторым в них очень удобно.

Не знаю, меняюсь я или меняются дети. Может быть, мы меняемся все вместе. Но лет двадцать назад мне было гораздо комфортнее работать. Что называется, мы были на одной волне и, кажется, понимали друг друга лучше. Это предмет рефлексии, на самом деле. Что-то действительно происходит в мире, делающее прежний опыт нерелевантным… И, кажется, раньше народ был любопытнее.

— С чем вы это связываете? 

— Я бы сам хотел иметь ответ. Могу предположить, что раньше навык удовлетворять любопытство был сопряжен с другими действиями. Сейчас он максимально обыкновенен, заряд искры исчез: достаточно один раз ткнуть пальцем в экран — и ты получишь выжимку любой книги. Раньше для этого надо было пошевелиться. То, что тебя ждало в конце в виде ответа на вопрос, приобреталось усилием и ценилось выше. Сейчас это не сахарок, за которым тянется любопытное животное. Наверное, объяснение выглядит совершенно дурацким, но, мне кажется, что-то в нем есть.

Похоже, довольно многое упирается в область психологии, с которой я на «вы». Тоже показательное наблюдение: любимые и уважаемые коллеги из олимпиадного пула получают дополнительное психологическое образование. Тот же Антон Скулачев или Михаил Белкин. Они мудрые люди. Я туда уже не пойду, но я понимаю, почему умным людям к тому, что они уже имеют в своей сфере, нужны новые навыки.

— Каким вы видели преподавание в вузе, когда были студентом, аспирантом, и каким увидели потом? 

— Мне казалось, это идеальная работа: приходишь к людям, которым интересно то же, что и тебе, и разговариваешь об этих вещах. К тому же у нас была прекрасная кафедра. Недавно мне напомнили, как я на каком-то кафедральном мероприятии сказал: «Даже если бы мы тут табуретки делали, мне все равно хотелось бы работать с вами». Настолько хорошо, настолько органично и по кайфу было.

Но времена меняются, и от нашей кафедры уже мало чего осталось. Я понял, что легко было стоять на плечах гигантов. А самому оказаться в позиции гиганта…

— Ответственно?

— Иногда ты просто не готов. Легко идти за тем, кто лучше тебя, что-то поддерживать, предлагать, придумывать. Быть мотором гораздо труднее.

О Бродском и смысле преподавания

— У вас диссертация по Бродскому. А ведь он тоже преподавал. 

— Выбирал ли он этот путь? Это был, в общем-то, способ зарабатывания денег. Не единственный, но основной.

— Как думаете, он был хорошим преподавателем? 

— Ха, ужасным!

— И вы бы не пустили его на свою пару, если бы надо было срочно найти замену? 

— Равно как, я думаю, и он бы меня на свою не пустил. Здесь не ревность или еще что-то подобное. Я слушал записи его занятий в Mount Holyoke College. Вот он придумал вопрос, задает его. Ни один нормальный человек на этот вопрос ответить не может. Мучительная пауза. Долгий вздох. Бродский сам подхватывает мысль, начинает рассуждать. То есть такой солипсист в аудитории.

Наверное, кому-то нравилось, для кого-то это было приключение, кто-то с ним общался и даже стал близок… Опять же, какая цель преподавания? Сообщить знания? Да, это тоже есть. Но знания, которые давал Бродский студентам, иногда очень субъективны. Показать, как можно думать? Да, он показывал. Встать рядом, чтобы студенты пошли с тобой? Возможно, но не думаю, что он избирал самый надежный путь.

— А вы перед собой какую цель ставите? 

— Слушайте, это боль. Среди студентов очень много не то что безразличных или равнодушных, но тех, кто вообще не понимает, зачем им надо приходить на пары. Это не гоненье на молодежь, это участь провинциального педа. И если человек на моих парах поймет, зачем он здесь оказался, то я буду рад.

— Почему вы стали заниматься Бродским? За что вы его любите?

— За что люблю — трудный вопрос. И люблю ли? Я мальчик из провинции, из Владимирской области. И если на столичную молодежь в основном производили впечатление другие авторы, то я как-то по-провинциальному притянулся к Бродскому, это было ни на что не похоже из моего прежнего опыта.

Даже помню, где и как я купил первую книжку. Она называлась «Назидание» и выглядела как перекидной календарь. Я уже не учился в школе, еще не поступил в институт, у меня не прямая жизненная траектория. Среди черт-те чего, что продавалось тогда в московских киосках, я купил этот сборник. Пока доехал до Питера на электричках, прочитал его раза два и подумал: вау! Мало чего понимал, и это притягивало: наверное, в этом безумии есть метод. Мне стало интересно этот метод разгадать. Но Бродский был для меня далеко не единственный поэт, поэзию я любил всегда и, кажется, предпочитал всему остальному.

Потом однажды на семинаре по зарубежке, по Джону Донну, я что-то такое про метафизическую поэзию и имя Бродского произнес. Моя преподавательница сказала: «А вы не хотели бы в эту сторону подумать и сделать доклад на студенческой конференции?» Тогда я не осознал, во что я влип. На самом деле влип.

Если ты скажешь, что занимаешься, например, Дю Белле или Языковым, кто скажет в ответ, что любит Дю Белле и Языкова? Про Бродского обязательно скажут: «А я люблю», «А я не люблю». С одной стороны, ты удовлетворяешь собственное любопытство, а с другой — оказываешься втянут в часть мироздания, в которой есть Он и вокруг него люди, фанбаза. Думаю, у меня эта зависимость преодолена. Остался интерес к загадкам его поэтики, которые время от времени я пытаюсь решить и, кажется, иногда решаю.

«Спасибо, что учили нас свободе»

— Есть ли у вас черта, которая никак не совместима с образом преподавателя литературы? 

— Не знаю. Стул сломать на лекции, наверное, могу, но до сих пор не ломал. То, чего я ни под каким соусом не приемлю в преподавателе, — высокомерие. Ты можешь быть дураком. Хотя быть дураком и при этом быть преподавателем — ужасно. Но если ты еще и высокомерен, то это конец.

Это банальность, но я понял ее после того, как мы с моей женой благополучно сочетались браком на четвертом курсе, а после пятого оказались в большой жизни учителями русского и литературы.

— Вы в университете познакомились? 

— Да, мы учились на одном курсе. Надо было искать, где жить молодой семье, у нас родился первый детеныш, самим идти под родительское крыло совершенно не хотелось.

Нашли поселок, где нужны два словесника, этим двум словесникам даже оплачивали часть жилья, которое они найдут и будут снимать. Ура! Мы туда явились. Поскольку жена у меня девушка, не отличающаяся габаритами, то ее отправили в старшие классы, а меня — в классы коррекции, поскольку я юноша и довольно высокий, а стало быть, авторитетный.

В этой деревенской школе был трехэтажный кирпичный корпус и изба, построенная в 1928 году. В избе содержались классы коррекции. Официально их не было, потому что открывать такие классы — большая головная боль для начальства, их просто отправили в отдельное помещение.

Значит, ходишь ты между рядами в этой избе, чего-нибудь читаешь или кого-нибудь слушаешь, ведешь рукой — делаешь элементарный жест, а ближайший к тебе мальчишка резко пригибается к парте, как будто его хотят ударить. Он понимает, что мир вокруг него опасен. Когда об этом кому-то рассказываешь, вроде звучит банально. А когда ты сам оказываешься в этой ситуации, то ты, в общем, многое понимаешь о том, каков мир и чего ни при каких обстоятельствах делать нельзя. Еще несколько таких уроков от этих детей и тамошних коллег, среди которых были совершенно замечательные, мы получили.

Возвращаясь к вузу, могу сказать, что ты можешь быть даже не самым умным в аудитории, но высокомерие и принятие собственной власти — совершенно недопустимо.

— Как думаете, каким вас вспоминают и будут вспоминать студенты? 

— Со многими мы дружим, к счастью. Мне бы хотелось, чтобы я делал их жизнь интереснее. Всякий выпускной у нас проходит с некоторой долей юмора, но я искренне прошу меня извинить, если что-то было не так — не со зла, а сдуру. Жизнь и без того зачастую поганая штука, усугублять не хочется.

Знаете, моя старшая коллега и учитель не любила всякого официоза и полуофициоза, но в один прекрасный момент она поняла, зачем нужны юбилеи. Причем юбилеи такие, чтобы юбилея поменьше, а банкета побольше. Они нужны, чтобы узнать, что о тебе будут говорить на похоронах.

С идеей юбилея я еще не смирился, но существует жанр поздравлений с днем рождения, от студентов и бывших студентов я регулярно их получаю. Одно из них, которое сразу приходит на ум, было от моей дипломницы: «Спасибо, что учили нас свободе». Хочется, чтобы вот об этом говорили на похоронах.

— Что бы вы посоветовали этим молодым людям, которые уходят в большую жизнь и попадают в обстоятельства, которых они не выбирали?

— Помните, в «Пигмалионе» папаше Дулиттлу велели дать родительское наставление Элизе? Вот я отвечу, как папаша Дулиттл: с ними и так не сладишь, а еще советы давать!

Фото: Юлия Иванова