«Идти на поводу у женщины – последнее дело». Акушер-гинеколог о мужской работе в роддоме

Когда пациентка рожает, доктор Гетманов всегда шутит. Его задача – показать, что женщина в родах – не умирающий человек, который через 2 минуты отправится на кладбище. Он может найти общий язык с любой беременной, даже если та пришла с обязательным списком из 100 пунктов. Только с одним отношения у доктора не складываются. Это стандарты медицины. О них он говорит жестко и горько одновременно. Отец десятерых детей, акушер-гинеколог Роман Гетманов рассказал корреспонденту «Правмира» Валерии Дикаревой, почему стандартизация разделяет больного и врача и в чем «тихий ужас» современной медицины.

Женщине я говорю, что кладбище недалеко и мы туда всегда успеем

– Многие акушеры говорят, что их работа никогда не становится конвейером, что невозможно привыкнуть к появлению человека на свет. Вы это также ощущаете?

– Конвейером-то назвать нельзя. Но, конечно, какие-то эмоции притупляются с возрастом, с опытом. Это не конвейер, потому что каждый человек требует своего внимания. Хотя лучше всего, когда женщина не требует внимания никакого, а приходит и спокойно рожает. Это и есть образец родов. Но такого все меньше и меньше.

– С чем это связано?

– Центры, которые отвечают за роды, находятся в подкорковых структурах мозга. Под корой у нас все одинаковое, что у лягушки, что у тритона, что у зайчика. Там основные центры: дыхательный, сосудистый и тот, что отвечает за роды.

С точки зрения физиологии, собачка, кошечка и человек должны рожать одинаково. Но похожего мало. Главная проблема женщины в родах – возбуждение коры. Когда начинает работать вот этот механизм: «А что вы мне делаете? А что будет дальше? А почему так? Почему не так? Когда я рожу?» – это косвенные признаки, что к родам она не готова.

– А признаки, что готова, какие тогда? Молчит и вообще вопросов не задает?

– Нет, когда она ко всему относится философски. Идеальные роды по Мишелю Одену происходят в комнате, где нет окон, а только дверь, помещение обито матами, есть ванная, может висеть канат. Женщину со схватками там закрывают и оставляют одну. Вот если бы с вами в родах так поступили, то на следующий день, уверяю, была бы большая жалоба в Министерство здравоохранения. Что вас мучили и бросили и вообще издевались.

Акушер с мужем заходят тогда, когда нужно. Цель – чтобы в родах кора не работала, и тогда будет все прекрасно. Образец здоровых родов демонстрируют многодетные, которые все знают, ни на что не рассчитывают и спешат пройти этот путь, чтобы успеть домой к остальным детям.

– По-вашему, многодетность отключает кору? Да простят меня многодетные за этот вопрос…

– Отключает опыт, принятие того, что это твой путь, судьба, жизнь. А все остальные могут помочь, когда будет патология. А делать из нормы патологию не надо.

– Как отключить кору, если нет опыта?

– Это с детства надо. Отказаться от многих представлений, которые царят в мире. Тогда, может, человек вернется к естеству. Ну, как с этим бороться, с XXI веком?

А теперь самое главное. В Библии есть замечательные слова. Адам будет работать в поте лица своего, а Еве что сказано?

– В муках будешь рожать.

– Во-о-от. Вроде это заповедь: написано, значит, для чего-то нужно. Когда я начинал работать, не было повсеместного обезболивания родов. Мы это делали, исходя только из медицинских показаний. Например, дискоординация родовой деятельности: матка быстро сокращается, шейка спазмируется, продвижения в родах нет. Снимается только одним: раньше промедолом, теперь эпидуральной анестезией. Сегодня на врачебных конференциях звучит: «Женщина была обезболена». Любая.

– Многие акушеры говорят, что эпидуральная анестезия ни на что не влияет и вообще это благо.

– Влияет. Это мнение, оправдывающее наши слабости. Я к тому, что если Бог нам дал какую-то заповедь, не надо с ней бороться. Если что-то делается по показаниям – кесарево сечение, эпидуральная анестезия в родах – это ведь одна ситуация, мы лечением занимаемся, помогаем конкретной женщине в конкретный момент. А если делаем, только чтобы обезболить – это совсем другое.

– А если по делу, мы, значит, не нарушаем того, что сказано?

– А мы спасаем человека, двух даже. Если по делу. Если мы не будем дискоординацию лечить, ребенок окажется в тяжелой асфиксии, и женщина его не родит. Или родит, но искалеченного. И возвращаясь к вашему вопросу…

– К вопросу про кору. Можно ли современной женщине ее отключить, если это так нужно в родах? Вы ее как отключаете пациенткам?

– У каждого врача свое творчество. Я всегда шучу, балагурю, рассказываю анекдоты, или с нее требую смешные истории. Моя задача – показать, что она не умирающий человек, который через две минуты отправится на кладбище. И говорю, что кладбище недалеко, мы всегда туда успеем. Пытаюсь ее вернуть на землю грешную. Всегда надо находить общий язык с женщиной. Если не получается – просить кого-то из бригады. Это очень важно. Хотя обо всем лучше говорить еще до родов, конечно.

Пуповину будем ножницами перерезать или мужа грызть позовем?

– И как вы говорите с женщинами до родов?

– Я объясняю, что всегда работаю в интересах ребенка. Вы, женщины, так устроены, что через 2 часа забудете про свои роды. Ну, на следующий день. И вас будет интересовать только одно – состояние вашего ребенка.

Все, что надо сделать, чтобы вы его родили здоровым, я сделаю. Любые современные методы в нашем центре есть. Согласны вы или нет? И все соглашаются.

А другого варианта нет, потому что идти на поводу у женщины – это самый последний путь. Некоторым женщинам лучше не рожать, а оперироваться. Это тоже мой опыт.

– Приведите пример, что значит – «на поводу»?

– Когда женщина начинает вами руководить в родах. Приходит со схватками, а у нее распечатаны 100 вопросов. И ответов. Вам предложено с этим ознакомиться и по пунктам действовать. Если Господь милостив и будут хорошие схватки, она эту блажь быстро забудет и все будет нормально. Но если она в это упрется, то можно ждать и дискоординацию, и слабость родовой деятельности, то есть течение родов будет совсем другое и с другими последствиями.

– У вас бывает, что женщину замкнет на каком-нибудь 25-м пункте и все?

– У меня не бывает, я опытный доктор, знаю, как бороться. Все превращаю в шутку обычно. Был такой дядька, Чарковский, с идеями, что женщина должна рожать в воде и общаться с дельфином, который плавает в Черном море. Особенно мне всегда нравилось, что муж должен зубами перекусить пуповину.

Поэтому, когда женщина чего-то эдакого требует, напоминаю про эту пуповину: мол, будем ножницами перерезать или мужа грызть позовем? Настрой меняется сразу.

– Так можно хоть что-то запланировать в родах или это полностью стихийный процесс?

– Ох, если бы можно было хоть что-то запланировать, я был бы самым счастливым человеком. Мы даже не знаем сроков родов. Беременность с 37-й по 42-ю неделю, в любой момент можно начать рожать. Можно и в 40 недель родить доношенного, но незрелого, дышать не захочет, грудь не возьмет. Поэтому в нашей профессии всегда надо держать руки в карманах, ждать.

– Что значит «держать руки в карманах»?

– Это из классического учебника по акушерству. Что должен делать акушер в различных патологических состояниях в родах? Ответ: держать руки в карманах, не суетиться и их не доставать раньше времени. А уж если вы достали руки и начали работать, тогда должны действовать быстро, четко и грамотно.

Понимаете, мы не знаем, через что должна пройти семья, которая к нам приходит. Что там ей уготовано. И что думаете, мы не пытаемся сопротивляться? Когда я начинал работать, в Москве процент кесаревых сечений был около 3-4%. А сейчас 40%.

– Сопротивляться чему и при чем тут кесарево?

– А мы боимся рожать. Операция длится 30 минут. А естественные роды – 8-12 часов. Если ребенок после кесарева умрет, а доктор его спасал изначально, ну, значит, умер. Вот для того, чтобы не стать врачами-убийцами, мы…

– А, перестраховываетесь!

– Конечно! Мы теперь людям не даем шанса реализоваться. Вам больше 30, крупный ребенок? Да чего я буду с этим заниматься! Ведь меня потом на любом разборе спросят: «Как вы такую женщину пустили в роды?» Поэтому сегодня акушерство закончилось. И это и есть современный век.

Стандарт соблюден? Соблюден. Человек где? Человека нет

– А что началось?

– То, что творится за окном. Что произошло и почему надо сваливать на пенсию окончательно? К нам пришла стандартизация. То есть умные дяди и тети написали на любое состояние в акушерстве алгоритм действий доктора: раз, два, три, четыре. Если что-то случилось, допустим, умер ребенок и женщина, берут стандарты: была такая-то ситуация, вы сделали то и это. К врачу никаких претензий. Но если в этот перечень попадет то, что вы не сделали, значит, будете за это отвечать.

Все превратилось в тихий ужас, медицина закончилась. Подход изменился, мы выполняем стандарты. Выполнили – и отойдите все от нас.

– Неужели нет ничего разумного в стандартах?

– Конечно, их тоже писали не последние люди и не то чтобы они хотели вреда. Там есть здравый смысл, но его надо еще найти в этом огромном наборе всего и вся, а виноват будет доктор, который оказался в этот момент с конкретной женщиной.

Нас всегда учили, что мы лечим не болезнь, а больного. Вот вы сидите, такая симпатичная и молодая, а у нас может быть одна и та же болезнь, но это не значит, что обоих надо лечить по анализу мочи. Все эти стандартизации превратили нашу работу в ужас, потому что не все вписывается в стандарты.

– Можете пример привести?

– Однажды следование стандартам погубило женщину. У нее была преэклампсия тяжелой стадии, лечится только одним – экстренным родоразрешением. Я ее прооперировал, ушел домой, все было хорошо. Но в стандартах было написано, что ей надо сделать КТ. Женщину в тяжелом состоянии потащили в другой корпус, на каталке, там она провела 3 часа в очереди, развернула приступ судорог с кровоизлиянием в мозг и померла. Зачем ее туда потащили? Стандарт соблюден? Соблюден. Человек где? Человека нет. Кому было нужно КТ при отсутствии любых клинических признаков нарушения мозгового обращения?

– А бывает, что врач не соблюдает стандарты с целью спасения больного?

– У меня недавно зять чуть не умер, у него панкреонекроз был. И по стандартам он должен был помереть, но ему не дали. Просто там оказались хорошие врачи, которые работали не по стандартам, а делали то, что этому конкретному больному было нужно. С его весом, ростом, характером и так далее.

– А как вы лавируете между стандартами и реальной жизнью?

– Меня уже никто не трогает, потому что я пенсионер. Мне 60 лет исполнилось. Но я долго не продержусь. Ну, надо выбирать, где-то дифференцировать, ну что вы меня подводите под статью, ха-ха. Главным должен быть пациент, страждущий человек. Больной раком, пневмонией, рожающая женщина – они для нас самоцель.

А стандартизация нас отделяет от больных, разобщает с пациентом. Смысл ее только в одном: чтобы при страховых случаях суд мог выносить обвинительный или оправдательный приговор. Так живет вся американская система медицины, а это не лучшая система, по моему мнению. Даже если вылечил больного, но пренебрег рекомендациями, ты будешь под ударом. Мы выхолащиваем медицину. В ней не осталось врача, а только то, что может сделать любой фельдшер.

– Хорошо, а как надо тогда, по-вашему?

– Я не против стандартов. Но не надо перестраховываться, по 200 анализов и исследований делать. А пока вы это все делаете, человек может погибнуть.

Врачу надо оставить творчество. Мы целыми днями пишем бумаги. Я пишу истории для страховых компаний, а пациентов не вижу. У меня просто на это времени и сил не остается.

Стандарты всегда были. Но теперь нам навязывают алгоритм. Если врач ставит диагноз под вопросом, он должен соблюсти еще 105 стандартов, которые только отнимают время и могут увести молодого доктора совершенно в другую сторону. Врачу надо, чтобы ему дали возможность брать ответственность и не добивали его. А пока медицина превращается в оказание услуг, и мы постоянно еще думаем, кто и как нас будет судить.

Если женщина забеременела, она готова стать матерью

– На вас в суд когда-нибудь подавали?

– Нет, один раз приходил следователь. Я давно как-то отговорил женщину от аборта, она родила, а потом выбросила ребенка из окна. И сослалась на то, что доктор Гетманов заставил доносить и родить. Ко мне пришел следователь с вопросами. Это давно было, а так Бог миловал.

– Вы считали себя косвенно или прямо виноватым в этом?

– Там просто мать ее съела. Ее прислали на прерывание на больших сроках, я ей все объяснил, она со мной согласилась, ушла. А наши домашние бывают – у-у-у, и этот психоз послеродовый, он же описан, ну и все. Это бывает.

– Так вы считаете в таких случаях себя ответственным за случившееся?

– Наверное, да. Но у меня же связи потом нет с женщиной. Она ушла, и все. Если бы проявила инициативу по новой встрече, я бы никогда ей не отказал.

– Просто про аборты так и говорят, мол, вы, православные, уговариваете женщину оставить ребенка, но не думаете, как ей потом с ним жить. У вас есть ответ на это?

– Это вот несерьезный разговор, ерунда. То же самое, что «плодить нищету», из этой области. Разговоры людей, которые сами этого не испытывали и отношения никакого не имеют. Жизнь ставит все на свои места. С этими вопросами надо обращаться по адресу.

– Какому?

– К духовенству. Церковь такая-то, адрес такой-то, священник тот-то. Он вам все объяснит. Что тут смешивать одно с другим?

– А что именно смешивать?

– Терминология вроде «желанная беременность» и подобные вещи не имеют никакого отношения к жизни. Далеко не каждый случай встречи двух зрелых клеток, мужской и женской, заканчивается беременностью. Посмотрите на мировую статистику, какое количество бесплодия неясного генеза.

И если женщина забеременела, значит, она готова стать матерью. Все.

Ей это надо объяснить, если у нее такого понимания нет. Остальное – к священникам.

Аборт – грех уникального свойства, он убивает семью

– Вы же отговаривали женщин от абортов? Значит, какие-то аргументы приводили о том, как ей жить с ребенком, которого она не хочет рожать?

– Да, в 90-е годы я помогал центру «Жизнь» на Динамо. Меня отправили в один из московских роддомов. Я каждый день ездил говорить с женщинами, которые сдавали анализы и хотели сделать аборт. Их не записывали, пока не поговорят со мной. Кажется, 15% на аборты не пришли.

И что меня удивило. Мамы приводили своих дочерей! Я был молодой доктор. И когда я стал горячо объяснять, чем это может закончиться, помню, одна мама долго слушала и потом: «Ой, доктор, чего вы поете? Я сделала 9 абортов, и ничего. Ну она чем лучше меня?» Это тогда меня убило совершенно.

Были и молодые пары, студенты, которые любят друг друга и не понимают, зачем пришли, всякое было. Я вывел для себя и своих детей стопроцентный закон. И говорю им: «Ребятки, я не призываю вас рожать по 10-15 человек детей. Это ваш выбор. Но не вздумайте никогда сделать аборт». Это грех уникального свойства, он убивает семью. Я это знаю на очень многих примерах. Ничего в семье хорошего после этого не будет.

– Да, вы писали где-то, что не представляете мирный ужин в семье, когда женщина вернулась, только что сделав аборт.

– Там же будут летать тарелки, ножи. Да. Это моя точка зрения. Россия первая в мире по убийству утюгами, поленьями, сковородками, это все с абортами связано. Не могут люди любить друг друга, если между ними смерть собственного ребенка. А без любви сойдешь с ума, не проживешь в семье. Ну как можно решить «проблему» убийством, ну как?

– Хорошо, женщина принимает решение сама, но под влиянием Романа Николаевича. А потом приходит, кладет вам ребенка на стол и говорит: «Ну разбирайтесь теперь, раз уговорили». Было такое?

– Ни разу такого не было. Потому что когда мы это создавали, священники Димитрий Смирнов и Максим Обухов брали на себя определенные материальные траты. Они готовы были оказывать помощь таким женщинам. Я давал телефон центра, храм помогал. Это не то, что Роман Николаевич вышел на перекресток и крикнул: «Спасайтесь! А я посмотрю со стороны». Нет, там было все грамотно организовано. Но это было давно. Хотя мой телефон до сих пор дают женщинам в кризисных ситуациях, и я консультирую по телефону, в неделю несколько таких звонков раздается. Я за свою жизнь, слава Богу, ни одного аборта не сделал.

– Как врач может этого избежать? Это реально?

– Ну, вот я смог как-то. Я просто не хожу туда, где делают аборты. Я сроду не работал в женских консультациях, где выдают направление на аборт. Понятно, что легко такому врачу не будет и среди других он будет выделяться.

Я никогда и трубы на операциях не перевязывал, у меня нет такого благословения. И все мои коллеги знают: если женщина настаивает на стерилизации, я объясняю, что делать этого не умею и не буду. Избегаю манипуляций, которые калечат человека и невозвратны.

– Когда вы, открывая документы женщины, видите там информацию о сделанных абортах, о чем думаете?

– Понимаю, что будет сложно. Раньше я мог судить, а сейчас не могу, это не мое дело, мы не знаем мотивов, которые движут людьми. Я сейчас не агрессивен так, как был в молодости. Упаси Господи! И у каждого человека есть возможность для покаяния, и может быть оно такое, что мне и не снилось. Но внутренне я в напряжении, потому что матка, которая подверглась такой манипуляции, уже скомпрометирована. Там может быть все, что угодно. Начиная от слишком плотного прикрепления плаценты, кровотечения и так далее.

Когда женщина доверяет, она очень много может рассказать. Многие вот про молодость сокрушаются. Как приходили на аборт такими светлыми, молодыми, студенты, надо диплом защищать, а тут беременность. Вроде бы все здоровы. А у родственников свой план. Дочь вырастили, потратили столько сил, ей учиться, а тут беременность какая-то. Вот через год, когда мы разрешим, пусть будет. А в результате? Диплом есть, но ни ребенка, никакой любви, все это разрушается.

Я б на второй схватке помер

– Как мужчине вообще работается в роддоме?

– Часто жизнь ставит нас в условия потока: 20-30 родов в сутки. Женщины-врачи в этом потоке часто авторитарные, крутые, слышу иногда: «Вот что она там орет, я рожала и не орала». А мужчины по-другому. Кстати, раньше акушерство считалось мужской профессией, слишком большие физические нагрузки. В общем, психологически мужчины более сострадательны. У меня есть коллега, ему 70 лет, такой широкоплечий гигант с бородой, который говорит: «Ох, я б на второй схватке умер». Я с ним согласен, я бы тоже помер, а они рожают.

– Почему тогда вы стали акушером, если собирались быть детским врачом?

– Потому что я всегда был максималистом. Я заведовал крупозным отделением в 9-й детской больнице. Что такое круп? Пневмония, бронхиты, и время это лечит. Вообще человека убить очень сложно, догадываетесь? А хотелось чего-то такого, не то чтобы подвига, но драйва.

И я когда побывал на практике в роддоме, увидел страдающих женщин, кровь, так захотелось им помогать! А потом появилась возможность пойти в ординатуру акушерства. И я осуществил свою мечту. И я сейчас очень доволен.

Идешь домой после этих 20 родов, от усталости шатает, а никто не умер, все здоровы. И это такое ощущение, которое знают только акушеры. Идешь счастливый. И все слава Богу.

– А если не слава Богу?

– Это обратная сторона, да. Если что-то случается, уже с работы не идешь, а все это гребешь и гребешь. За все надо платить.

– Были в работе случаи явной Божией помощи?

– Я боюсь этих вопросов, потому что помните в Евангелии: «Не искушай Бога своего». Могу сказать честно: я за всю жизнь не сделал ни одного надреза, не прочитав правило преподобного Серафима. Пока мою руки на операции, обязательно читаю.   

Чудом считаю рождение внука. У невестки стоял монитор, а там 60 ударов в минуту сердцебиение, дискоординация, должно быть 140. В секунду я влетел в операционную, достал ребенка и стою, не могу ничего делать. А педиатр за моей спиной, с которой дружим 30 лет, тихонько так: «Роман, работай спокойно, с ребенком все хорошо, слышал, заплакал?» Чудо. Для меня чудо. На фоне мекония такое сердцебиение – значит, аспирация уже совершилась практически. А сейчас бегает вон.

– Все роды в своей семье вы сами принимаете?

– У жены принимал всех. А вот у дочерей не могу. Мне только докладывают, что там происходит. Вхожу в родзал, когда ребенок родился, обнимаю и радуюсь. Не могу! Сердце очень болит. Дочки вон язвят в домашнем чате, что я их не эпидуралю.

У меня 10 детей, внуки пошли, и бывают случаи, когда люди, глядя на нас, не делают аборт. Жена недавно сидела на детской площадке с кем-то из внуков. Женщина подходит: «А вы многодетные, да? Знаете, мы, глядя на вас, не сделали аборт, потому что вы вроде все чистенькие, одетые и с протянутой рукой не стоите, и мы с мужем посчитали, вроде потянем».

Или убьешь жену, или через 5 минут простишь

– Вы говорили, что каждый ребенок в вашей семье менял атмосферу только в лучшую сторону. Как это получалось?

– Мы внутренне никогда не были против этих детей, понимаете. Хотя у нас анамнез не очень хороший, жена из академической семьи, папа доктор наук, были аборты. А жена окончила школу с золотой медалью и институт с красным дипломом. И у нее были все задатки ученого.

– Пока вы с ней не встретились, видимо.

– Да, все это я испортил. И родители ее долго на меня обижались. Она стала патологоанатомом. И хотя не работала все это время, все помнит и подсказывает, когда мне надо что-то уточнить.

Нам семья была важна, хотя дети приносили массу всяких проблем. Например, студентами мы путешествовали, а с детьми уже на байдарках не сходишь, кто это все понесет? Моя мама в полушутку говорила: «Знаешь, дети обедняют жизнь» Я понимаю, о чем она. Даже чтобы сходить в театр, надо искать, кто с ними посидит. Но в каком-то смысле дети жизнь обогащают! И теперь мы смеемся над бабушкиной фразой. Ну как без них жить?

Роман Гетманов с семьей

Вот год назад меня выросшие дети свозили в Архангельскую область. Четыре байдарки, все мои мальчишки, дочка с мужем, и я ничего не делал! Садился в байдарку и получал удовольствие, они гребли, на стоянке выходишь со спиннингом, а лагерь сам возникает, палатки сами ставятся. Я сказал: «Ребята, мне очень понравилось, давайте еще!»

– Вы на равных с женой детьми занимались, когда они маленькие были?

– Сейчас я больше ими занимаюсь, а раньше, когда дети росли, я же на работе был. И конечно, все досталось ей. Дух отца, как у нас называлось, был, конечно. У нас много всяких шуток. Жена говорит, что папа у нас определяет принципиальные, стратегические вещи: за кого голосовать, кто будет президентом, ну а мама всякие мелочи: где будем летом отдыхать, что нам есть, пить, в какую школу отвести.

И вот счастье семейной жизни в том, чтобы женщина и мужчина совпали. Чтобы они в унисон дышали. Чтобы не приходилось исправлять то, что уже неисправимо. Поэтому надо жениться на людях своего круга.

– Что вы самое главное поняли за время супружеской жизни?

– Я понял, что мне очень повезло с женой, которую до сих пор очень люблю. И у нас с ней есть договор, что она должна меня похоронить. На другое я не согласен. Ну, это шутки все, мы все время смеемся.

С возрастом чувства к жене своей все растут и растут. В проповеди одного священника мне очень легло на душу, как старик со старухой умерли в один день. Это и есть счастье. Финал правильной жизни. Любовь возрастает, она уже другая у нас, не та, что была 40 лет назад. Но мы все равно не можем друг без друга.

Роман Гетманов с женой Ольгой. 2012 год

– Как надо детей готовить к семье, достаточно ли собственного примера?

– В семье главное – жертвенность, и детей надо готовить к этому. Девочкам достаточно атмосферы семьи, а с мальчиками приходится говорить, они иначе устроены. Мальчики медленнее созревают, более инфантильны, что ли. И мне важно своим самолюбивым мальчикам показать, что лучше лишний раз помолчать, стерпеть, чем доводить до плохих последствий.

– И как вы им все это объясняете?

– Индивидуально. В зависимости от их характера. Один буркнет, я отвечу. И достаточно. А с другим надо долго говорить. Одного сына пришлось в армию отдать. Сейчас он плавает в Перу. С первого курса я видел, что ему институт неинтересен, он просто прошел туда по баллам. И я объяснял, что из двух путей: легкий и нелегкий, надо выбирать трудный, потому что легкий всегда ведет в никуда, к катастрофе.

Я сказал: слушай, зачем тебе это нужно. Время идет, тебе неинтересно, столько соблазнов, все равно в армию придется идти. Он поставил условие: только морфлот. Ему в военкомате сказали: «С удовольствием» и забрали. Он год отслужил. После перевелся из Москвы в Питер. Взрослый самодостаточный человек! Сделал у меня баню, канализацию, водопровод – его научили, он все умеет делать. Я вместо того, чтобы кого-то нанимать, жду, когда сын приплывет с океана, а у меня уже список дел.

– Если бы вас вдруг попросили со старшеклассниками поговорить, какими словами вы бы объяснили ценность семьи, что бы сказали про роль отца?

– Боюсь, что я не знаю современных детей. Вот у нас рожают 20-летние, незнакомые люди совсем. Бывает, кожи нет, одни татуировки. У одной ребенок помирал, надо было срочно оперировать. А она: «Не дам!» «Чего ты не дашь?» «Вы мне пантеру испортите!» У нее на этом месте пантера. «Будет все хорошо, – говорю, – я ее только лучше сделаю». Сделал из пантеры червячка с клыками, как раз ноги на разрез попали.

Не знаю, как с ними говорить. Мужское поведение в чем? Любить жену и детей, не переваливать на них то, что ты должен делать. Брать на себя ответственность, чтобы они не голодали, были одеты. Вот и работай.

Без любви ничего не будет. Иногда да, жену хочется убить. Детей нет, а жену да. Но это говорит только о том, что ты несовершенен. Кто тебе еще покажет, кто ты есть на самом деле? Только жена. А это всегда обидно бывает. А куда деваться? Или убьешь ее, или через 5 минут простишь.

Семья – это школа любви и больше ничего. Остальное преходяще.

У моих детей есть одно преимущество, за которое мы всегда боролись. Они знают, где норма, а где патология. Что есть грех, мы все грешны, но это патология. Когда есть шкала какая-то, жить легче. Есть у меня сейчас один такой, который бунтует. А что, надо терпеть, ждать и любить его. Вон мать его все время целует на ночь и по головке гладит. А он бунтует. Любить надо его, а не бросать.

Начните рожать и верьте в себя

– Если Бог не дает детей, на какой стадии обследования или лечения супруги должны остановиться?

– Я много на эту тему говорил, а сейчас жалею. Нет у меня этого права – ни судить, ни советовать. Проблема есть. Процентов 20-25 – это бесплодие неясного генеза. И сегодня везде слышу, что мы победили бесплодие, это не проблема, можно идти на ЭКО. Я с этим согласиться не могу, но и судить не буду.

Если есть возможность – надо лечиться и уповать на Бога. Если не помогает – я не могу перешагнуть через решение Церкви, которая ЭКО не благословляет по многим причинам. Бесплодие – это не приговор. Мой опыт говорит о чем? Если человеку не даются дети – может, это надо принять как данность.

– Какой самый страшный грех врача?

– Равнодушие. Надо сопереживать, а с опытом все придет. Если не любишь своих пациентов, то это плохо. Я не говорю про другие профессии, а вот моя связана с мучением. Я вижу – человек мучается. Женщины выдерживают, они живучие, понятно. Я знаю, что будет ребенок и она будет счастлива, но сейчас-то она мучается.

– Что-то вас удивляет до сих пор в беременности и родах?

– Все!

Что такое беременность, никто не знает. Почему организм не убил чужеродные клетки, а стал расти ребенок?

Вот я отец 10 детей, и все они разные. Вообще ничего похожего, будто и родители разные. И в этом слава Божия, разнообразие. Каждый для Него ценен. И мне бывает смешно: откуда ребенок взялся такой умный или зануда, какое он вообще имеет ко мне отношение? Поэтому я ничего в этом не понимаю.

– Что вы считаете в своей профессии самым большим достижением?

– Нет у меня достижений. Я уж пенсионер. Таких, как я, врачей много. Достижение одно – семья. А в профессии – пусть другие оценивают, я абсолютно рядовой человек и ничего такого за мной нет. Если мы все делаем по показаниям – это наша работа. А спасают только там, наверху, а не мы. Сделал все вовремя, как учили – значит, просто сделал свою работу.

– Был случай, когда вы самообладание на родах потеряли?

– Иногда после экстремальной ситуации мне коллеги говорят, что я кричу. Я не слышу себя. Особенно операционные сестры: «Роман Николаевич, ну ты так кричал!» Как кричал, говорю? Я просто быстро вас построил и организовал. Почему это мужская профессия? Надо принимать решения и очень быстро их исполнять. Не бывает наполовину ничего. Главная ошибка молодых акушеров – начинают что-то делать, а потом сомневаются, бросают.

– А вы всегда доводите дело до конца…

– Да, и при этом всегда шучу. Когда оперирую, говорю женщине: «Я без анекдотов не работаю. Давай, рассказывай». Если она не может вспомнить – я расскажу. И она уже не считает себя умершей, начинает оживать.

А когда прихожу в послеродовую и вижу их согбенные фигуры, какие-то все покалеченные, ну это вообще клондайк, так издеваться начинаешь! На следующий день зайдешь – они уже все накрашенные, веселые. Вот теперь готовы к выписке, говорю. Если в нашей работе не шутить, можно очень быстро с ума сойти.

Один французский физиолог подсчитал, сколько женщина тратит калорий в родах. И это равнялось примерно потере при разгрузке вагона с картошкой. Приходит женщина до родов, а ты ей рассказываешь, что это огромный физический труд. Но мама и бабушка родили? Ну, и вы родите прекрасно. Просто надо поработать. Начните рожать и верьте в себя.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают Правмир, но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что честная и объективная информация должна быть доступна для всех.

Но. Правмир – это ежедневные статьи, собственная новостная служба, корреспонденты и корректоры, редакторы и дизайнеры, фото и видео, хостинг и серверы. Так что без вашей помощи нам просто не обойтись.

Пожалуйста, оформите ежемесячное пожертвование – 100, 200, 300 рублей. Любая сумма очень нужна и важна нам.

Ваш вклад поможет укреплять традиционные ценности, ясно и системно рассказывать о проблемах и решениях, изменять общественное мнение, сохранять людские судьбы и жизни.

Темы дня
Не использует язык Соня почти никогда не расстается с розовым плюшевым медвежонком Мими. Она с ним…
Если вы хотите поклониться любимому святому - преподобному Сергию Радонежскому, - но в середине недели выехать…

Дорогой читатель!

Поддержи Правмир

руб

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: