Конфеты от Барклая

|

“Конфеты от Барклая. Семейная быль”рассказ прислан на конкурс рассказа о семье. Об условиях участия в конкурсе читайте здесь: Конкурс рассказа «День семьи». Если рассказ вам понравился – оставляйте отзывы на форуме и рекомендуйте его в социальных сетях!

В моем семейном архиве есть фотография сентября 1917 года «Семья Григорьевых»: мой прадед и прабабушка, шесть их красавиц-дочерей в возрасте от пятнадцати до двадцати двух лет, два их сына и зять, снохи, и малолетние внуки.

Тринадцать человек на снимке. Лица серьезные, взгляды внимательные, – даже у малышей.

Я представляю, как они собрались в «зале» у фотографа, одни рассаживались по креслам и стульям, другие становились во второй ряд. Фотомастер, вероятно, несколько раз тасовал персонажей на фоне расписанного задника, кому как встать или сесть и поворот головы держать, – чтоб соблюсти родовую семейную иерархию и композиционную гармонию всей фотографии. Ведь снимок делался для потомков, на века. Никто из персонажей семейной фотографии и не представлял, что через несколько недель в Петрограде произойдет вооруженный переворот, и все основы их мира будут порушены.

Снимок цвета сепия наклеен на толстую картонную подложку, у которой с тыльной стороны типографским способом напечатана фирменная реклама: крылатая дама в длинном свободном платье гусиным пером пишет текст: «Фотографiя Семена Бове, Петрозаводскъ, Садовая улiца, собствънный домъ. Негативы сохраняются».

Мальчишкой, разглядывая снимок, я завидовал этой даме: – «Вот повезло тетке! Крылатая! – летай, где хочешь! И перья не надо покупать, – выдернула у себя свежее перышко, – и пиши, хоть на заборе!» Мы тогда учились писать по прописям перьевыми ручками, автоматические ручки разрешались только пятиклассникам, а шариковых еще не придумали.

На снимке среди родственников и чуть повыше и справа от мужа и сына моя будущая бабушка, Наталья Тимофеевна Григорьева (1897 – 1961). Она в 1914 вышла замуж за офицера таможенной охраны Николая Карловича Салтупа, родом из прибалтийских, как тогда говорили, «остзейских» немцев (1885 – 19??)

Незадолго до революции родился мой отец Борис Николаевич Салтуп (1916-1990), – он в самом центре снимка, – годовалый малыш на руках у длиннолицего Николая Карловича. Разглядели? Это мой папа…

Дед Николай Карлович Салтуп пропал в восемнадцатом году.

Многие в том году пропадали…

По наследству от деда мне досталось: две фотографии, несколько авантюрный и упертый характер и странная неславянская фамилия.

Само написание и звучание моей фамилии мне доставляло (и до сих пор доставляет!) множество иррациональных хлопот связанных с традиционным «евразийством» российской культуры. Делением всех россиян на «западников» и «славянофилов». Ни один из лагерей не принимает меня за «своего».

Ну да ладно!

Хоть это не только и мои проблемы, вернемся к стержню.

Посмотрим на снимок.

По семейным преданиям, поручик Салтуп оказался в Олонецкой губернии совершенно случайно…

Служил Николай Карлович Салтуп на Дальнем Востоке на таможенном посту между Российской империей и Китаем Поднебесным. В ту пору скончался в Санкт-Петербурге крупный чиновник китайского посольства, и для него везли через дедовский таможенный пост специальный гроб из Китая. Шикарный лакированный ларец – пузатый, на полтора куба объемом, – опирался на резные золоченые ножки.

Николай Карлович потребовал ларчик вскрыть.

Китайские чиновники, состоявшие при гробе, уговаривали его:

«Нельзя, мол! Он освящен по нашему обряду! Святость нарушится! Как же мы своего бонзу в оскверненном гробу обратно в Поднебесную повезем? Скандал! Дипломатический скандал на весь мир!»

«Ничего не знаю! Действую по Присяге и согласно Таможенного Устава!» – ответствовал дед.

Китайцы и взятку крупную ему сулили, и начальством грозили, мол, жалобами изведут…

Но поручик Салтуп уперся на своем и, – … (вот эту «салтуповскую упертость» я всю жизнь в себе таскаю, как горб или родовое заклятие. И сколько же мне за неё пеняли, и сколько же мне она хлопот доставила!) – и… гроб лаковый вскрыли.

Освященный ларец на золоченых ножках с горкой, по самую лаковую крышку был набит опиумными шариками, как шкатулка драгоценностями.

Дело происходило в 1909 или в 1910 году: в северной столице Российской Империи начинался «серебряный век», мистика, увлечение культурой Востока и новая мода, – опио-курение.

Китайцы, сопровождавшие гроб, решили, видимо, подзаработать на контрабанде модного зелья, – мол, мертвому бонзе хуже от запаха опиума не будет, а им прибыль. Они и своего китайского императора-богдыхана поручение исполнят, и сами в накладе не останутся!

Но упертый поручик Н.К. Салтуп не только присягу Царю и Отечеству сохранил, но и сам в прибыли оказался!

Почти по тогдашнему анекдоту о хитроумной девице, которая смогла и капитал приобрести, и честь девичью соблюсти.

В те годы действовал отличный принцип: если таможенный офицер ловит контрабанду, то четвертая часть её стоимости достается самому офицеру. Опиум тогда ценился высоко, его использовали как наркоз и лекарство от нервного расстройства.

Получив призовые деньги и благодарность за верную службу, мой дед вышел в отставку, и укатил в Санкт-Петербург, где за год-полтора деньги прокутил. (Тут я его прекрасно понимаю!)

Потом отставной поручик неожиданно оказался в Петрозаводске, где познакомился с семьей Григорьевых и влюбился в Наталью Тимофеевну Григорьеву.

Девицу на выданье, мещанку по паспорту, осемнадцати лет от роду.

И, глядя на фотографию девяностолетней давности, я хорошо понимаю своего деда и тут, которому было тогда лет двадцать девять – тридцать. Не больше.

Хороша была моя бабушка в осемнадцать лет!

На старом снимке слева от моей девятнадцатилетней бабушки стоит её старшая сестра Марья Тимофеевна (1895 – 1937), которая была замужем за предпоследним Барклаем-де-Толли, праправнуком того самого Михаила Богдановича Барклая-де-Толли (1761 – 1818), героя Отечественной войны 1812 года.

Сергей Михайлович Барклай-де-Толли (1883 – 1937) по семейной традиции стал профессиональным военным, воевал поручиком в русско-японскую, штабс-капитаном и подполковником в первую мировую, в гражданскую служил в Красной армии военспецом, потом был на штабной и преподавательской работе. Учил военному делу красных курсантов, будущих полковников и генералов Второй мировой войны…

Его расстреляли вместе с женой в 1937 году.

«За что?»

– «А за то!»

И вопрос такой задавать подло…

Их сын Анатолий уже не считался Барклаем-де-Толли, носил фамилию матери (на всякий случай). Двоюродный брат моего отца Анатолий Григорьев (1923 – 1943) должен был попасть в лагерь для малолеток или повторить судьбу своих родителей (по сталинским законам детей «врагов народа» можно было расстреливать с двенадцати лет). Но Толик сбежал из «домзака» НКВД, беспризорничал, воровал, ездил на товарняках из города в город, потому и выжил.

Время было страшное.

И через тридцать лет мама только один раз – и то почему-то полушепотом, – рассказала мне, как в самый пик арестов, в тридцать седьмом, летом, обычно ближе к вечеру, почти каждый день проскакивал по их улице на лошади одинокий милиционер в синих галифе.

Он сидел в седле низко, пригнувшись, зло щелкал коня по крупу сложенной плеткой и кричал на две стороны чуть ли не из под руки:

– «По домам! По домам! По домам! По домам…»

Люди прятались.

Вслед за конником на улицу въезжал грузовик с вооруженными людьми. Грузовиков тогда в городе было не много, десятка полтора на весь Петрозаводск, столицу Карельской Автономной Советской Социалистической Республики.

И начинались аресты.

Вчера из Шураевского дома забрали, сегодня из Сухановского… Потом из Пикалевского, потом у Морозовых, потом у Ямщиковых кого-то взяли…

Люди сидели по домам молча, не теплили свет, не выглядывали из-за задернутых занавесок и загадывали: – «Лишь бы не к нам, лишь бы не к нам… Лишь бы…»

…Забрали и деда моего, Константина Степановича Яковлева, маминого отца (1881 – 1938 гг.).

Дед мой не был ни партийным, ни начальником, никуда не высовывался и правды не искал, – всю жизнь работал слесарем на Александровском (потом, «Онежском тракторном») заводе. Как нынче говорят, – простой работяга.

Правда, он был верующим человеком, церковное пение любил и в свободное время руководил церковным хором при Александро-Невском соборе.

Хоры Бортнянского и Гречанинова большевики приравняли к к/р (контр-революционной) агитации.
Родственникам деда объявили: – «Десять лет без права переписки…»

А на самом деле – убили.

Только через двадцать четыре года, в шестьдесят первом, мама и бабушка получили справку о посмертной реабилитации Константина Степановича и узнали, что деда давным-давно расстреляли. Еще в тридцать восьмом году в Сулажгоре, под Петрозаводском. (А бабушка ждала, все эти годы ждала и надеялась).

Даже могилы от деда не сохранилось: в пятидесятые годы советская власть устроила в Сулажгоре песчаный карьер, и кости моего деда Константина Степановича Яковлева вместе с костями других жертв “воистину народной власти” пережгли способом горячей прессовки на кирпичи.

Помните? – как там Багрицкий восторгался: –

– «Гвозди бы делать из этих людей!

Не было б крепче в мире гвоздей!»

Не знаю, как с гвоздями…

Уж не знаю, – сколько тонн и какого ассортимента гвоздей из истовых большевиков и попутчиков начальнички наковали, куда вколотили, и что ими скрепляли?

…Знаю, что кирпичей из останков невинных людей тайно убитых и тайно зарытых в Сулажгоре коммунисты напекли много.

Много силикатных кирпичей в стенах петрозаводских домов. Каждому кирпичу не поклонишься…

Родители мои поженились рано, в 1938 году, когда отец окончил Сельскохозяйственную академию в г. Пушкино. Они были знакомы с детства, родились в одном году и жили в Петрозаводске на одной улице, (когда-то улица Заводская, дома 19 – 23, сейчас улица Варламова), рядом с Алексанро-Невским собором.

Мама рассказывала, как к ним, молодоженам, в 38-м году приехал Анатолий Барклай-де Толли, – грязный, оборванный подросток, – юркий, быстрый, смелый. Отмылся, поел, нашлась кой-какая одежда для него, из которой мой отец вырос.

На второй день пошли они с мамой в Гостиный двор (который до войны стоял на площади Кирова и был взорван большевиками в 1941 году). Вдруг он исчез на несколько минут, потом появляется и чинно преподносит маме большую коробку шоколадных конфет.

– Толя! Откуда конфеты?

– Тонечка! Простите за опоздание, – это Вам подарок к свадьбе!

Оказывается, Толик стал очень ловким карманником. «Бомбанул клиф». В переводе с фени на нормальный русский – «Украл бумажник».

Мой отец, конечно, отругал его на правах старшего брата, – а мама на всю жизнь запомнила те «ужасно дорогие» конфеты, ценой в её двухмесячную зарплату медсестры. Единственный подарок к свадьбе. Коробку из-под конфет мама сберегла в эвакуации.

Коробка еще лет тридцать служила для моей мамы «сейфом» для семейных фотографий, каких-то желтых листочков с тусклыми карандашными буквами и билетиков от оперных спектаклей.

Я помню её: на крышке сурово скалятся вверх и направо Красноармеец, Краснофлотец и Летчик на фоне золотого барельефа Сталина. И надпись: «Конфеты юбилейные – ХХ лет создания Р-К-К-А».

Краснофлотцу я по малолетней глупости подрисовал черную пиратскую повязку через глаз, – ведь он по морям плавает? Значит – пират! Сообразил я, и был наказан ремнем по седалищу.

Тем коробочка и запомнилась. Потом мама купила альбом для фотографий, и коробка с одноглазым краснофлотцем куда-то пропала.

Беспризорник Анатолий прожил в семье моих родителей недолго, месяца четыре, моему отцу удалось выправить братану паспорт на фамилию «Григорьев». В графе «отец» надо было ставить прочерк или другое отчество.

Посовещались и решили дать отчество по моему отцу: – «Борисович». Хотя «отец» был старше «сына» всего лишь на семь лет.

Мама рассказывала, что она, шутя, по-семейному, иногда ругала Толика «Барклаем».

– Ах ты, Барклай шебутной!

Тогда ей было невдомек, что эта фамилия одна из самых славных в истории России, – ведь пропаганда воспевала имена, которые мы через семьдесят лет не помним и не знаем.

Кто тогда стоял в первых рядах расстрельщиков, палачей и доносчиков? Гордятся ли их сыновья и внуки доносами отцов и дедов?

Где их потомки? Кресла высокие занимают и речи по «ящику» произносят? Или места на шконке делят и на сокамерников пальцы веером топорщат?

Газеты той поры даже сейчас на спецхране…

Интересно, кого из нынешних, кто сейчас на плаву и на верху, наши потомки через семьдесят лет вспомнят добрым словом, и вообще, – вспомнят?

В 1939 году отца взяли в армию, пять лет он служил на Дальнем Востоке, под Благовещенском. В тех же местах, где отличился когда-то его отец-таможенник. Сталин всю войну опасался нападения японцев. И потому в действующую, на фронт, отпускали только тех офицеров Особой Дальневосточной Армии, у кого ближайший родственник в бою погиб.

В 1943 под Курском пал смертью храбрых младший лейтенант Анатолий Григорьев, последний в роду Барклаев. Только тогда мой будущий отец, старший лейтенант Борис Николаевич Салтуп, смог по рапорту попасть на фронт.

«Прошу предоставить мне возможность отомстить за гибель двоюродного брата», – и так далее, как положено в казенных рапортах.

Воевал отец в Восточной Пруссии, в 44-м был тяжело ранен (правая рука до конца жизни осталась полускрюченной), награжден боевыми орденами и медалями, служил до 1949 года, – судьба как у сотен тысяч и миллионов его сверстников…

В семидесятых годах я учился в Питере, тогда еще «Ленинграде», чтоб доехать до общаги в студгородок, надо было делать пересадку у Казанского собора. Первые годы в Питере друзей у меня не было, родственные визиты, чаепития и расспросы я не люблю. Город большой, холеный и холодный. Мне, провинциалу, иногда было тоскливо. И я любил посидеть на заснеженной скамейке у фонтана перед собором, спиной к «бронзовому дядьке» Михаилу Богдановичу. По официальным документам, – «Михаилу Андреасу». Барклай-де-Толли происходил из семьи шотландских дворян, перебравшихся в Ригу еще в 17 веке, отчество у них не практиковалось. Приятно было покурить, пивка попить, подумать обо всем без суеты, – ощутить спиной и затылком нечто незыблемое и честное.

Их там два бронзовых тезки до сих пор стоят: Михаил Илларионович Кутузов и Михаил Богданович Барклай-де-Толли. «Светлейшие» князья, не наследственные, – славу и титул оба заслужили талантом, отвагою и верностью, а не от удачливых отцов унаследовали. Михаил Богданович с пятнадцати лет армейскую лямку тянул, а не в лейб-гвардии на придворных балах выплясывал, – посмотрите его послужной список!

В 1932 году «старорежимные» памятники должны были пойти на переплавку. Даже «Медного Всадника» коммунисты хотели пустить на гильзы для Мировой Революции. Каким то чудом удалось отстоять двух императоров (Петра 1 и Николая 1) и трех светлейших князей (Суворова, Кутузова и Барклая-де-Толли), а «Александра 2-го Миротворца» (работы Паоло Трубецкого) больше полувека русские люди прятали во внутреннем дворе Русского Музея, куда ни посетители, ни обкомовцы не заглядывали.

По всем законам истории и генеалогии Генерал-фельдмаршалу, военному министру, графу и светлейшему князю Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли я не родственник, даже не седьмая вода на киселе, – но! – отдавший жизнь за Отечество его далекий прямой потомок, Анатолий Сергеевич Барклай-де-Толли (мой двоюродный навечно двадцатилетний дядька), и я, – под одним отчеством… Слова «отчество» и «Отечество» не даром из одного корня растут!

С этим отчеством Анатолий Борисович Григорьев выжил в тридцать восьмом и погиб в сорок третьем, а я, вот, до сих пор живу и помню.

Читайте другие конкурсные рассказы:

Грозный, война, свадьба

Семья Фирсовых

Хроника украденного поцелуя

Мои бабушка и дедушка

Время, повремени!

У меня дома живет ангел

Ванечка. История одной петрозаводской семьи

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Темы дня
История О событии воскрешения Лазаря рассказывает только один Евангелист Иоанн. Еще во времена пребывания Господа в…
Почему чаще всего “христианская власть” не отличается ни от какой другой
Эти язвы должны пронзить наше сердце болью сострадания и надежды

Поддержи Правмир

Сделай вклад в работу издания

руб

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: