«Мы проиграли нейросетям». Профессор МГУ Александр Аузан

▶

«Нынешние 15-летние — как бывшие 13-летние»

Анна Данилова: Сегодня мы наблюдаем экзистенциальную угрозу образованию в связи с распространением искусственного интеллекта. Как преподаватель высшей школы я чувствую себя на берегу в ожидании огромного цунами, которое через какое-то время сметет абсолютно все. Сколько осталось высшему образованию? 

— Вы большая оптимистка, вы ведь уже внутри этого цунами. Просто цифры, показывающие размер бедствия, отстают. В сентябре-октябре было много разговоров про свежие международные исследования PISA, которые замеряют уровень грамотности и креативности школьников. Они показывают, что мы потеряли за два года: нынешние 15-летние — как бывшие 13-летние.

А теперь — внимание. Всемирные исследования делаются медленно, поскольку охватывают много стран. Это исследование еще даже не учитывает период искусственного интеллекта. Мы видим последствия ковида и онлайн-образования, которое, хоть и открыло новые технологии, но в целом оказалось не слишком полезным для этого поколения. 

Поэтому цунами уже разворачивается, и суть его в том, что все так называемые асинхронные задания — домашние работы, контрольные — оказываются предметом деятельности не человека, а нейросети. 

И если уж если ссылаться на более свежие исследования 2025–2026 годов, то сначала китайцы, а за ними англичане и американцы выявили одну и ту же печальную закономерность: только люди с сильными когнитивными способностями не теряют их при использовании ИИ, а все остальные стремительно деградируют. То есть проблема затрагивает не худших, а большинство. 

Анна Данилова: Чего нам ждать дальше?

— Если ничего не делать, как мы сейчас примерно и поступаем… Вернее, нельзя сказать, что мы совсем уж ничего не делаем. Мы понимаем, что дом горит, и применяем средства пожаротушения. 

Какие? Как в фильме Гайдая «Операция Ы и другие приключения Шурика». Там была ровно такая ситуация — голова замотана, в ухе наушник, и великая фраза: «Профессор, конечно, — лопух, но аппаратура при нем». Сейчас мы находимся в этой фразе. Когда выясняется, что кто-то воспользовался видеокамерой в пуговице, микронаушником или, как в нынешнее время, нейросеткой, студенты приходят жаловаться.

Что вообще-то у нас не принято. Студенты в России никогда не жалуются на тех, кто списывает. Доносы исключены русской культурой. Когда вам говорят, что массовые репрессии 1930-х годов стали возможны, потому что доносчиков было много, я объясняю, что это прямая историческая ложь. Исследования показали, что лишь 5% арестов основывались на доносах. А когда Сталин выразил недовольство уровнем народной поддержки, этот процент подняли до 7%. 

Так вот студенты, тем не менее, пришли и сказали: «Мы ишачим, ночи не спим и получаем тройки в сессию. А они получают пятерки, ничего не делая». Тогда мы вспомнили тот старый фильм и завели аппаратуру для того, чтобы фиксировать и пресекать, вытащили из потока человек, наверное, 60, которые писали с нейросеткой. Самое тяжкое произошло, когда мы их поставили в условия контролируемого экзамена. Оказалось, что они деградировали. Есть замечательная греческая буква «лямбда», она встречается в формулах. Так вот эти несчастные «лямбда» писали словом, поскольку привыкли к ретрансляции и не знали, как выглядит знак. Всё, это были чистые ретрансляторы.

Александр Аузан. Фото: Сергей Петров

«Возникнет дорогое элитное образование, а остальное превратится в фикцию»

— Большинство людей при общении с ИИ когнитивно деградирует, согласно китайско-британско-американскому прогнозу. Я это видел. 

Теперь — что будет, если мы ограничимся только пожаротушением? Ну, хорошо, это все сгорит не через три года, а через пять, даже через семь. А что останется? 

Еще в 2023 году, в год рождения, можно сказать, искусственного интеллекта, состоялся симпозиум ведущих университетов в «Зарядье», где мы обсуждали перспективы и пришли к выводу, что будет как во времена Аристотеля, Сократа, Платона. То есть, ученики, набранные учителями, будут делать какие-то технологические и социо-гуманитарные проекты. Набирать их будут, как в античности: «Этого учу, этого не учу. Почему? Я так решил». И, разумеется, там нет экзаменов, нет домашних заданий. Это совместная работа с учителем. В принципе, выглядит даже симпатично. Остается только Сады Академии построить.

Но понимаете, в чем проблема? Так способен обучаться максимум 1% населения. Это очень дорогая система живого образования. 

Некоторые только рукой махнут — да ладно, в чем сложность? Списывают они письменные экзамены, а вы делайте устные. Да, очень хороший совет. Сидит 100 человек в аудитории, пишет multiple choice. А теперь, внимание, к каждому вы приставляете не одного, а двух экзаменаторов, потому что надо держать балансы. Пересчитайте, сколько времени это займет. 

Поэтому инерционный сценарий состоит в том, что возникнет дорогое элитное образование, а остальное превратится в фикцию. И тогда, выбирая между роботом Da Vinci и медиком, надо безусловно выбирать Da Vinci (или какой к тому времени будет самодействующий робот).

Но, на мой взгляд, есть и другие пути. Мы, собственно, осознали эту перспективу уже в 2023 году, а в 2024-м начали совместную работу с коллегами по МГУ, которых, я думаю, ваши слушатели знают. Это Александр Григорьевич Асмолов — самый популярный психолог в стране, завкафедрой психологического факультета. Александр Яковлевич Каплан, заведующий лаборатории биологического факультета, психофизиолог с мировым именем. Я подговорил их начать эксперимент и попытаться построить принципиально новое образование. 

В чем гипотеза и почему я по-прежнему называю это авантюрой, хотя мы работаем вовсю? В науке как положено? Формулируем гипотезу, потом верифицируем гипотезу — проверяем, что работает, что не работает. Затем начинаем внедрение, дальше смотрим на эффекты. А мы одновременно доформулируем гипотезу, пытаемся ее проверить и внедряем, потому что времени нет. Мы с вами — в центре цунами. 

Фото: Andy Barbour / pexels.com

Чему учиться в мире победившего ИИ?

— Гипотеза состоит в том, что мы проиграли искусственному интеллекту битву за аналитику.  Недавно ИИ справился с задачей Навье–Стокса (фундаментальная задача по гидродинамике, входящая в список «Задач тысячелетия» — Примеч. ред.), хотя сопротивление продолжается. 

25 лауреатов Филдсовской премии заявили — да что же они творят?! Используют задачу для тестирования своих нейросеток, а она нужна для развития науки и ума! И тем не менее, ИИ, похоже, решил задачу. Поэтому, предположим, мы проиграли. 

Но у нас есть правое полушарие. Это не совсем точное выражение, так как оба полушария участвуют и в аналитической, и в бессознательно-творческой деятельности, но давайте конкретнее. Интуиция, эмпатия, воображение, критическое мышление, память…

Мария Божович: Я слышу Александра Яковлевича Каплана!

— Конечно, это он. Но могу сказать, как меня эти же самые идеи прихватили в далеком 2018 году. На одном из наших семинаров присутствовал не Каплан, а нейрофизиолог Вячеслав Альбертович Дубынин. Мы уже тогда спорили про цифровую экономику, искусственный интеллект. И он сказал замечательную фразу: «Лисы намного умнее зайцев. Но за миллионы лет лисы не съели всех зайцев. Знаете почему? Потому что лиса не может посчитать траекторию, по которой побежит заяц. А знаете почему не может? Заяц сам не знает, по какой траектории он побежит». 

И меня прямо торкнуло. Я думаю — Боже мой, вот, оказывается, в чем наше преимущество. Потому что это прямой намек на интуитивное принятие решений. И пять лет спустя мы с Вячеславом Альбертовичем спорили про то, что такое интуиция. Я — экономист — набрался наглости спорить с биологом про это. Но сейчас объясню, почему. 

Что говорит Вячеслав Альбертович? Интуиция — это упакованный опыт. Я соглашаюсь, что это так, но это неинтересно. Есть еще другая интуиция, и вот почему я берусь это утверждать. 

Фото: Сергей Петров

В модном направлении поведенческой экономики, где за последние 25 лет дали три Нобелевские премии, есть знаменитые лабораторные эксперименты. Три группы студентов — все без опыта — решают одну и ту же сложную задачу на расчет цены недвижимости. Только одной группе дают два часа на решение, второй — час, а третьей — 15 минут и все время мешают, чтобы не позволить им включить рациональное мышление. Так они за 15 минут находят решение! 

Теперь — что говорит Александр Яковлевич Каплан. В течение 300 лет миллионы математиков пытались доказать теорему Ферма. Мы гордимся тем, что наш Григорий Перельман доказал гипотезу Пуанкаре (кстати, математики, признав, что он это сделал, до сих пор не могут понять доказательства, которое он предложил). Но важнее другое. Люди бьются столетиями над доказательством теоремы. Но каким образом Ферма смог ее сформулировать? А Пуанкаре? И Александр Яковлевич Каплан говорит: «Догадались». Есть короткий путь к истине — догадка.

Отсюда идея антропоморфного разворота в образовании, о котором говорит Александр Григорьевич Асмолов. Речь о задействовании собственных человеческих свойств, про которые, может быть, мы запамятовали за последние 300 лет со времен сэра Исаака Ньютона. Ну, не занимались мы этими свойствами, хотя, надо сказать, и до сэра Исаака Ньютона, и в античности, и в средневековье, определенное внимание этой деятельности уделялось. 

Что мы пытаемся делать? Во-первых, понять, может ли человек с учетом его [когнитивных] свойств оказаться достаточно сильным в отношениях с искусственным интеллектом. Во-вторых, можем ли мы устроить образование таким образом, чтобы эти свойства восстанавливались и повышались. 

Александр Яковлевич Каплан, который известен своим экспериментом с буддийскими монахами (Подробнее о нем — в нашем интервью. — Примеч. ред.), одновременно провел с помощью тех же технических средств эксперимент со студентами биологического факультета и пришел к неожиданному результату. Только треть студентов в состоянии сразу вообразить себе свою левую руку. Еще треть это делает в ходе 80 попыток. И последняя треть не может этого сделать вообще. 

Анна Данилова: В каком смысле — вообразить?

— Ну, закройте глаза и представьте себе свою левую руку. Вот средство технического контроля выясняют, смогли вы это сделать или нет.  Каплан как раз с этим и работает.

«Наш мозг очень экономный. Не пользуешься функцией? Отключай!»

Мария Божович: Вы сказали, что искусственный интеллект опасен для людей, у которых не развиты когнитивные навыки. Означает ли это, что искусственный интеллект гораздо опаснее для средней школы, нежели для высших учебных заведений? 

— Да, но я бы уточнил. Высшие учебные заведения — это не только люди высоких когнитивных навыков. Социальная среда устроена таким образом, что если нет среднего слоя, то не будет и высшего. А удар здесь не только по тем, кто плохо учится или вовсе не хочет учиться, а по обычному среднему человеку. Он деградирует при взаимодействии с искусственным интеллектом. 

Анна Данилова: Если продолжить образ античного сада, то профессора обучают меньше, чем 1% населения. Что происходит с остальными?

— Так вот, для остальных-то мы и пытаемся сделать то, что Асмолов предлагает назвать антропоморфной революцией: другую систему образования, которая будет повышать не [только и не столько] аналитические способности. Их, впрочем, тоже придется удерживать на определенном уровне, потому что, напомню, высокие когнитивные способности — это, прежде всего, аналитические способности, да и критическое мышление без них не работает. 

Однако идея в том, чтобы сделать упор на другие факторы образования. Пока мы взяли вот эти пять характеристик: интуиция, эмпатия, воображение, критическое мышление, память. 

Фото: Jean-Rene Chazottes / pexels.com

Если возвращаться к воображению, то почему такой провал? Старшее поколение книжки читало. Если это были не комиксы, то приходилось самим придумывать видеоряд, и старшее поколение умело его производить. А младшее нет, потому что оно получает его в готовом виде. Наш мозг — очень экономный: не пользуешься функцией? Отключай!

И вот у трети студентов Александра Яковлевича функция производства образа оказалась уже отключена. Поэтому они не могут представить себе свою левую руку. И это не казус местного значения, а очень важная история. 

25 лет тому назад Коммунистическая партия Китая обнаружила, что в их стране нет фантастической литературы. Они осознали это как великую проблему, потому что — и об этом много сказано — все сколько-нибудь значимые изобретения за 50–70 до того появлялись в фантастической литературе.  Их нужно прежде выдумать, а уж потом изобрести. Так вот Китай смог за четверть века создать свою фантастическую литературу (Цикл «Воспоминания о прошлом Земли» Лю Цысиня обрел мировую славу и получил множество престижных международных и национальных наград. — Примеч. ред.). Я, правда, не в состоянии ее читать, но здесь уже включаются особые культурно-цивилизационные особенности. Однако это, безусловно, фантастическая литература, которая призвана выполнять функцию создания технологического будущего. 

Поэтому мы не то, что экспериментируем с какими-то мелочами. Если не восстановить воображение — остановится технический прогресс. Не сейчас, но лет через 70. Поэтому некоторый запас времени у нас есть.

«Нам нужно придумать бокс и футбол для интеллекта»

— С памятью тоже тяжелая ситуация, и об этом говорит психолог Глеб Взорин, который с нами работают в этом проекте. Он — ученик Дмитрия Ушакова, главы Института психологии Российской академии наук. У нас вообще прекрасный состав. Более того, у нас есть и зоопсихолог. Знаете почему? Потому что [без этой дисциплины] невозможно тренировать эмпатию. Помните анекдот про ветеринара, который приходит к врачу, и врач его спрашивает: «На что жалуетесь?» Ветеринар отвечает: «Нет, ну так-то каждый сможет!» 

Поэтому есть зоопсихолог Ольга Качалкина, которая занимается с нашими ребятами. Правда, ребят мы на первых порах набрали очень сильных, и в этом была наша ошибка. Мы не знали тогда, что самый страшный удар приходится по средним. Поэтому уже третий год мы работаем с победителями Всероссийской олимпиады. 

Мария Божович: Которым и так ничего не угрожает.

— Да, но выясняется, что все эти характеристики, о которых я говорил выше, у них значительно ниже, чем аналитические. По аналитическим они стоят очень высоко, а вот с остальными там все довольно  спорно. 

Фото: Polina Tankilevitch / pexels.com

Мария Божович: Как тренировать эмпатию? 

— А вот как раз учиться понимать собаку, кошку, птичку.

Мария Божович: Допустим, у вас есть маленький ребенок 10–12 лет. Что сделаете для того, чтобы ему тренировать память, эмпатию, воображение? 

— Это три разные задачки, и давайте по очереди. Про память. Эта история ведь не нова. Глеб Взорин говорит, что объем памяти у нынешних зумеров такой же, как у нас, только она не целостная, а корпускулярная, потому что вынесена в гаджет, делегирована внешнему прибору. Математики уже жаловались мне, что студенты утрачивают когнитивные способности, но я считал, что они просто бурчат. А потом на моем семинаре на втором году магистратуры идет презентация по определенной проблеме. И я спрашиваю: «А вам не кажется, что то, что у вас сказано в восьмом слайде, противоречит тому, что сказано в первом?» Мне отвечают: «Вы что, помните, что у нас сказано в первом?» Вот такая у них память, рассеянная. Можно ли тут что-то сделать? Я себя тешу следующей аналогией.

Мы сейчас сталкиваемся с последствиями четвертой промышленной революции. Во время первой, когда машина вытеснила тяжелый физический труд, возникла проблема: люди стали хиреть. Что спасло человечество? Бокс и футбол. А сейчас нужно спасать ментальную форму человека. Но с помощью каких инструментов — это, конечно, открытый вопрос. 

Из прежних методик — преферанс: какая масть вышла, была дама пик, и так далее. Азартные игры создают сильную мотивацию, но это годится только для взрослых людей, да и им я не готов такое порекомендовать. Тем более, никто не будет, как в старину, картами шлепать, все делается на экране. Одним словом, мы стоим перед задачей придумать виртуальный бокс и футбол.

Скорее всего, это будут видеоигры, которые потребуют значительного развития памяти. Думаю, что это решаемая задачка. Мы уже обратились с трибуны, «Сбер-саммита» к хай-тековским венчурам: «Ребята, посмотрите, есть такая проблема, попробуйте что-нибудь придумать». 

«Давайте ответим сильным естественным интеллектом»

— Поэтому тут разные инструменты для разных проблем. Память — одно, воображение — второе. Его, кстати, мы в состоянии развивать, как и интуицию. Здесь есть прекрасный инструмент, и все его знают. Это игра «Что? Где? Когда?» Она в точности соответствует определениям интуиции: принятие решения в условиях недостатка информации и стресса. Организуйте стресс в связи с недостатком информации, но при наличии образования, конечно. И вы будете тренировать интуицию. 

К маю 2027 года мы обещали, что сообщим городу и миру о новом пакете методик: что делать и куда двигаться дальше.

Анна Данилова: Это должно быть вписано в университетскую программу, в программу высшей школы?

— Это должно быть вписано в программу средней школы и высшей школы. Но тут ведь речь не идет о введении каких-то новых, отдельных предметов. Скорее всего, нужно в действующие предметы что-то такое вплетать, чтобы люди учились искать интуитивные решения или решать задачки, где важна эмпатия.

Я не причастен к разработке искусственного интеллекта, но, как я говорю, у меня кресло в первом ряду. Я — член наблюдательного совета «Сбера» и глава консультативного совета «Яндекса», поэтому могу напрямую разговаривать с живыми отцами искусственного интеллекта, спорить, получать их экспертизу. Так вот они дружно говорят, что эмпатию искусственный интеллект имитирует. Нет у него сочувствия. А вот про интуицию они со мной спорят. Александр Крайнов, отец ИИ Яндекса, считает, что нейросетка уже умеет видеть слабые неверифицированные связи. 

Фото: Сергей Петров

Но мне кажется, что интуиция — это нечто более глубокое. Все наши преимущества надо искать в том, что мы прошли, а ИИ — нет. Мы прошли эволюцию, а он нет. Может быть, он тоже когда-нибудь начнет эволюционировать. Но именно в процессе эволюции мы научились эмпатии, потому что выжить, не сочувствуя друг другу и не пользуясь сочувствием других людей, было невозможно. 

Эволюция по Дарвину работает чрезвычайно примитивно, но надежно. У человека есть какое-то редкое свойство, которое, однако, обеспечивает выживаемость. Пройдет сто тысяч лет, и людей с таким свойством станет много, потому что остальные не выживут. Наверное, были люди, которые говорили, что нельзя ходить вон за ту скалу. Почему — она что, другого цвета, или там странный запах? А ни почему, нельзя — и все. А идти надо вот туда. Почему? Не знаю, почему. Но те, кто с ними соглашался, выживали, а те, кто спорили, нет. 

Мы пытаемся, в том числе в общении с отцами искусственного интеллекта в «Сбере» и «Яндексе», понять, какие свойства нужны людям, чтобы работать с ИИ, и что эти свойства им дают. Все говорят, что после генеративного интеллекта, который мы наблюдаем сейчас, наступит эра по-настоящему сильного искусственного интеллекта. 

Ну так давайте ответим ему сильным естественным интеллектом. Он должен отличаться двумя характеристиками: во-первых, все равно высокими когнитивными способностями. И во-вторых, развитием правополушарных характеристик, которыми не обладает ИИ. 

«Что-то сумасшедшее, неожиданное, на что способен только человек»

Анна Данилова: Значит ли это, что эти характеристики сегодня — самые важные для последующей карьеры? 

— Я думаю, что они всегда были важны. Просто мы их не выделяли, не считали это задачей развития. Кто может сказать, что интуиция в науке не важна? Важна, и не только в науке. Но роль ее будет расти. Давайте возьмем мой сумасшедший прогноз по поводу того, что ИИ сделает с наукой. 

Ко мне недавно приезжал прекрасный собеседник, Александр Михайлович Сергеев — астрофизик, президент Российской Академии Наук в 2015–2020 годах. Он сказал: «Вы мне про искусственный интеллект в образовании, а я вам расскажу, что он в науке творит». И рассказал историю, которая оказалась сейчас в центре в мировой науки, потому что Нобелевская премия по физике через месяц после нашего разговора была выдана за то, про что мне рассказал академик Сергеев: ледяное тестирование медленных нейтрино. 

Так вот, я беру на себя ответственность договорить за Сергеева.

А верификацию, обсчет будет делать ИИ. Но почему я полагаю, что искусственный интеллект не перехватит формулирование гипотезы? Он силен тем, что работает с огромными массивами [данных], находя наиболее вероятные, то есть усредненные ответы. 

Но гипотеза — это не усредненный ответ. Это что-то сумасшедшее, неожиданное, на что способен только человек. Другое дело, что наука тогда будет больше похожа на искусство, потому что это будет не столько применение аналитических инструментов, сколько нахождение неожиданного. 

Но если мы вернемся к другим видам деятельности, то я бы не сказал, что интуиция не существенна в семейной жизни или домашнем хозяйстве. 

Мария Божович: Насчет семейной жизни и домашнего хозяйства мы более-менее спокойны. Тут нас вряд ли заменит искусственный интеллект. 

— Ой, не спешите. Кроме ИИ, есть понятие physical AI. Это роботы с искусственным интеллектом. Они пока отлаживаются, но через 10–15 лет половина членов семьи будет представлять собой такие конструкции с искусственным интеллектом, которые убирают и накрывают на стол. 

Мария Божович: Знаете, что самое сложное для робота? Он не умеет складывать рубашки. 

— Да, это правда.

Анна Данилова: И посуду в посудомойку ставить не может. Но мы их очень ждем, этих роботов.

— С посудой, он может быть, и справится, а с рубашками — нет. Вообще, по нынешнему прогнозу получается, что интеллектуальные профессии всякого рода аналитиков будут вышибаться, а вот тренер по плаванию, парикмахер и прочее — это, скорее всего, останется за человеком. И там будет хороший конкурс на рабочие места. 

Фото: Rui Dias / pexels.com

Анна Данилова: Значит ли это, что через какое-то время нас ждет огромный кризис трудоустройства?

— Давайте будем не пугать друг друга, а рассуждать по аналогии. Мы же смотрим этот спектакль в четвертый раз. Это четвертая промышленная революция. Конечно, многое меняется, темп совершенно другой, но, в общем, все промышленные революции проходили по одному и тому же сценарию. 

Новая технология не может появиться без культурного сдвига. Если она возникла — значит, ее допустили. Но дальше — нет соответствующих правил и институтов, чтобы эту лошадь объездить. Поэтому первая фаза — всегда острая, и новая технология действует разрушительно: безработица, люди на улице, подрыв нравственных устоев. Но потом все становится гораздо спокойнее. Моя любимая фраза: «Все рано или поздно устроится, более или менее плохо». У нее, кстати, есть серьезные научные основания, вытекающие из так называемой теоремы Коуза. Это главная теорема новой институциональной экономической теории, которую я имею честь сегодня преподавать и развивать. 

Она гласит, что, поскольку транзакционные издержки всегда положительны, мы никогда не достигаем оптимума, а выбираем между рядом вариантов со своими плюсами и минусами. Вот в этом смысле — да, все рано или поздно устроится более-менее плохо. 

 Зумеры и их родители: разрыв поколений

Анна Данилова: Что бы вы посоветовали сегодня родителям, учителям и преподавателям, которые нас сейчас смотрят, закладывать детям в средней и старшей школе? Ведь это ваши студенты через несколько лет.

— Учителям я хочу сказать, что на нас лежит ответственность за тот поворот в образовании, который нужно совершить. Экономический факультет — один из самых рейтинговых, казалось бы, что ему до каких-то там проблем интуиции. Но, то что мы делаем, — оно не для экономического, биологического или психологического факультета. Мы это делаем для страны и мира. 

Недавно на большой международной конференции мы дискутировали Германом Грефом, и я сказал, обращаясь к собравшимся, что уговариваю ректора отпустить меня с позиции декана, потому что хочу заниматься вот этими нерешаемыми проблемами. Поэтому, обращаясь к учителям, я бы сказал, что надо быть готовым к тому, чтобы переложить руль слева направо или справа налево, с левого полушария на правое. Мы всегда в той или иной степени умели это делать, просто не вполне осознавали, что говорим прозой.

А для родителей самое важное — чтобы не разорвалась связь поколений. Сдвиг, действительно, произошел нестандартный.

Я могу об этом свидетельствовать не только как человек, который уже 50 лет преподает, но и в связи с научными исследованиями, которые мы на эту тему проводили.

Можно ли сохранять коммуникацию с зумерами? Да. Но для этого надо понимать несколько их особенностей и несколько проблем. Сначала об особенностях. Для них не важна карьера, они не хотят быть богатыми. К тому, что заводило предыдущее поколение, они относятся довольно холодно. Что им важно? Досуг и саморазвитие, под которым они понимают очень широкие вещи. Главное — чтобы не скучно. 

В отношении нас с вами у них прекрасно развито критическое мышления. Но оно абсолютно на нуле в отношении искусственного интеллекта, они ему доверяют, как Богу. Один мой коллега на экономическом факультете дал двум нейросетям одну и ту же математическую задачу. Ответы оказались разными. Студенты были потрясены. Как же так, где же абсолютная истина? 

Поэтому им полезно объяснять то, что обычно не объяснять не принято. Ну, например, они спрашивают: «А зачем мне торчать в офисе с 09:00 до 18:00? Я могу лежать дома на диване и делать все то же самое». И надо объяснять, что есть еще такая шутка, как социальное взаимодействие, то, о чем люди говорят за чаем, и так далее. Если объяснить, они понимают. 

А про их проблемы… Мне кажется, у них, кроме тех проблем, о которых я уже упоминал, — недостаток памяти и воображения — есть огромная сила, и ей надо помочь реализоваться. Я говорю моим студентам: «Гай Юлий Цезарь считается великим не потому, что он полководец. Полководцев в истории — как грязи. А потому, что умел делать три дела параллельно: диктовать, писать, сочинять (другой вариант — читать. — Примеч. ред.). Такое в истории встречалось редко. Но из вас каждый второй — как Юлий Цезарь. Вы слушаете мою лекцию, одновременно гуглите и общаетесь в соцсетях». Один из студентов мне прекрасно на это ответил: «Мы как утка. Она ходит, плавает и летает, но  делает все это одинаково плохо».

Поэтому родителям и учителям я бы сказал: давайте попробуем научить зумеров все три дела делать хорошо, и тогда они нас превзойдут.