«Антарктида тает со страшной силой». Как российские ученые спасают мир на Южном полюсе

Полярники зимой изолированы сильнее, чем космонавты на орбите

— Впервые за 20 лет вы проводите зиму не на полярной станции, а в городе. Какая изоляция для вас тяжелее: в Антарктиде или Петербурге? 

— В Петербурге, конечно. Жизнь в Антарктиде не воспринимается как изоляция. Ты не заперт в перемещении, можешь перемещаться по территории станции, хоть она и небольшая. 

Все строения на нашей станции «Восток» помещаются на квадрате 500 на 500 метров: это жилой дом, дизель-электростанция — сердце любой полярной станции, так как если она сломается, все очень быстро погибнут от холода. Неподалеку стоят склады и буровой комплекс 5Г, на котором была пробурена самая глубокая в мире скважина. Еще есть взлетная полоса для самолетов, длиной 3–4 км, обычно в хорошую погоду зимой там гуляют люди — ноги не проваливаются в снег. 

В Антарктиде ты с утра до вечера занят физической работой, устаешь, и это очень хорошее лекарство от плохого настроения. А в Петербурге все-таки другая история.

Весной после возвращения из Антарктиды я две недели дома сидел безвылазно и сейчас работаю в основном дистанционно, как и весь наш институт. Только раз в неделю приезжаю в лабораторию. И работа здесь не очень спасает — бывает, сложно на ней сконцентрироваться. Хорошо, что с зимой повезло — хотя бы снег есть, уже неплохо. Слышал, что в прошлую зиму снега не было. Она была действительно самой теплой зимой за всю историю города. 

— Что вы сделаете в первую очередь, когда в декабре 2021 года снова окажетесь в Антарктиде?

— Каких-то ритуалов нет, приехал и приехал (улыбается). Сначала обустраиваешься, налаживаешь быт. На станции «Восток» условия тяжелые — высота, давление низкое, поэтому в первые дни у полярников гипоксия, мучает горная болезнь. Сначала нужно немножко в себя прийти. Но поскольку я езжу в Антарктиду каждый год, мне привыкать не надо — переходный период очень короткий. 

— Это правда, что вам приходится откапывать станцию из-под трех метров снега? 

— Да, так и есть. Станция наша, конечно, уже давно вся под снегом. Так как она стоит в центре ледника, снег все время прибывает, метель пытается закопать эту станцию в сугроб, и любой объект в таких условиях погружается в снег примерно на 6–7 см в год. Такая история. 

Но люди на «Востоке» живут постоянно, зимуют. Поэтому к нашему приезду другие полярники отогревают для нас домики, откапывают все. Свою гляциологическую лабораторию, где изучаем ледяные керны, мы с товарищами «достаем» из-под снега уже сами. Там много такой работы… лопатами. 

— В какой момент вы поняли, что готовы жить с чувством «ледокол ушел, самолет улетел, назад дороги нет»? 

— В Антарктиду я приезжал только на летний сезон — декабрь, январь (в Южном полушарии лето начинается в конце ноября и заканчивается в феврале. — Прим. ред.). Не зимовал ни разу, так как могу делать свою работу только летом, а это совсем другие ощущения. 

Полярники зимой изолированы сильнее, чем космонавты на орбите.

Говорят, к МКС в течение 2–3 суток можно отправить спасательную экспедицию, а в центральную Антарктиду зимой не добраться никаким образом. 

Лето — другая история. Солнышко светит, хорошо, тепленько, не очень холодно по крайней мере. И коллеги с соседних станций в любой момент вышлют самолеты и спасут, так что в этом плане мы не очень переживаем. 

Сидели в холоде неделю или две и ждали, когда нас спасут

— Ваша жизнь когда-нибудь была в опасности? 

— Ну, бывали такие истории (улыбается). В основном они случаются в походах, где мы еще больше изолированы. На станции люди вокруг, и самолет может прилететь, а в походе нас всего 7–9 человек, и если что-то сломается или закончится топливо, то мы очень быстро замерзнем, и спасти нас не успеют. 

Я помню один такой поход в 2005 году. Техника тогда была старая, ненадежная, у нас закончилось топливо, и мы застряли посреди Антарктиды. Топлива хватало только на то, чтобы раз в сутки включать печку, готовить еду и обогреться, а так… сидели в холоде неделю или две и ждали, когда нас спасут. 

— О чем тогда разговаривали? 

— Какие-то байки травили, книжки читали, заводили разговоры обо всем на свете — политике, философии. Ситуация была достаточно неприятной, но на душе почему-то было спокойно, верилось, что нас обязательно вытащат и все будет хорошо. 

Опасные ситуации возникают, когда люди нарушают технику безопасности. Один раз пошел в метель гулять, оглянулся и понял, что не вижу, куда возвращаться. Вокруг метель и все. Тут главное в панику не впасть и постараться обратно выбраться. Ну вот повезло… вышел обратно. А бывало, что люди таким образом погибали… 

Ты отошел буквально на пять метров от машины, обернулся, но уже не видно и не слышно ничего, куда идти — неизвестно, и вокруг — одна Антарктида. Но в такую погоду нечего гулять, а если надо куда-то отходить, то нужно не забывать протягивать веревки и по ним перемещаться. 

Главные причины несчастий в Антарктиде — травмы и пожары. И когда ты человека знал лично, новость о его смерти — это всегда шок, трагедия. 

Последние годы мы ходим в экспедиции на новой технике — так и быстрее, и безопаснее. Если десять лет назад поход от станции «Восток» до берега мог длиться два месяца, то сейчас в среднем — 10-15 дней. 

— Вся эта обстановка не испугала вас в первую поездку в Антарктиду?

— Первый раз я приехал туда в декабре 1998 года. Только закончил университет и, конечно, волновался. Первый выезд за границу и сразу — в Антарктиду! Начал я узнавать эту планету с самого дальнего конца (улыбается).

Бывалые полярники пугали тем, что на «Востоке» очень суровые условия, не все могут там выжить, адаптироваться, поэтому иногда кого-то эвакуируют. Причем заранее сложно предугадать, как отреагирует организм. И я боялся, вдруг не смогу приспособиться и меня придется оттуда вывезти — вот позор-то будет какой! И работу не сделаю к тому же. 

Сейчас мы добираемся в Антарктиду через Кейптаун, а потом с остановками на дозаправку летим до «Востока» — самым быстрым путем удавалось добраться за пять дней. А тогда, в 1998-м, летели через Новую Зеландию — страну, которая находится дальше других от Петербурга, дальше ехать уже некуда. В общем, это было огромное приключение. И действительно сначала приходилось акклиматизироваться, мучила тяжелая гипоксия. 

— Какой была самая низкая температура в вашей практике? 

— В начале февраля, когда мы уже обычно улетаем, температура начинает каждый день резко опускаться, днем доходит до –45 градусов, ночью бывает –50 и ниже. Пару раз я оставался в Антарктиде подольше — на февраль, март, мы шли с санно-гусеничным походом со станции «Восток» к берегу, и тогда температура была уже –60. Это уже холодно. 

— Как в целом устроен ваш день в Антарктиде? 

— Подъем в 7 утра, до завтрака иду на свою площадку, проверяю ловушку для снега, отбираю пробы осадков на полигоне. Завтрак в 8:00, обед в 12:00, а ужин в 19:00, а между этими промежутками работаешь. Я практически всегда работаю на холоде: либо на улице, на гляциологической площадке, либо в лаборатории, где тоже -15 градусов. Там обрабатываю ледяной керн, полученный после бурения. Иногда нужно поработать и за компьютером — занести какие-то данные или отчет написать. 

Выходных у нас официально нет, но в субботу — банный день — можно работать полдня и немножко отдохнуть. С собой в Антарктиду я люблю брать книжки, иногда успеваю перед сном почитать, и это очень здорово отвлекает. 

— Какая черта характера помогает вам жить и работать среди льдов?

— Просто мне все очень интересно, мотивация сильная. Любопытно узнать, как у нас в мире все устроено, как было раньше. Плюс в Антарктиде ты первопроходец, делаешь то, что до тебя никто не делал. И это помогает переносить и холод, и небольшие неудобства, типа тяжелой многослойной экипировки. 

Стараюсь не унывать никогда, конечно. Потому что если начать унывать, всем вокруг будет плохо, и таких людей не любят в экспедиции. Иногда действительно бывает непросто, а если еще и ныть кто-то начинает — это уже вообще никуда не годится.

Хотя и в обычной жизни то же самое. Какой смысл ныть-то? Надо брать и что-то делать. Нытик — очень плохое качество для полярника. 

Нас часто спрашивают: «Зачем вы вообще туда ездите?»

— Какие три главные вещи про Антарктиду нужно знать человеку XXI века? 

— Первая — там не водятся белые медведи. Когда я говорю, что еду в Антарктиду, все сразу вспоминают белых медведей, путают север с югом, Арктику с Антарктикой — все это географов очень злит. Не надо так делать (улыбается).

Вторая вещь — Антарктида действительно нам нужна. Кажется, что она очень далеко, нас часто спрашивают: «Зачем вы вообще туда ездите, зачем государство тратит деньги на ее изучение?» — не такие, кстати, и большие, но тем не менее. Про Арктику так не спрашивают, потому что она близка и более-менее понятна — Северный морской путь, вечная мерзлота, залежи нефти и газа. А Антарктида-то зачем нужна?

Антарктида — это континент науки. Есть хорошая фраза, что у великой державы, а мы же претендуем на это звание, обязательно должна быть космическая программа и антарктическая. Но изучение Антарктиды очень важно еще и потому, что этот материк оказывает на нас огромное влияние, даже если мы этого не замечаем и не знаем. И это третий пункт, который нужно знать. 

Самый простой и понятный пример влияния — уровень моря. В Антарктиде столько льда, что если она растает, то уровень поднимется на 65 метров — это колоссальная величина. А она тает, и процесс идет со страшной силой. 

— О том, что Антарктида тает, а углекислого газа в атмосфере слишком много, мы узнали из доклада Межправительственной группы экспертов по изменению климата, среди которых были и вы. Осенью 2019 года этот доклад вызвал большие обсуждения и в научном сообществе, и в СМИ. Неужели ситуация настолько тяжелая? 

— Мне кажется, больший резонанс вызвал предыдущий доклад о потеплении. Там впервые прозвучали оценки, что к концу века нам ни в коем случае нельзя выходить за два градуса, а лучше за полтора по отношению к доиндустриальному периоду. А по сравнению с ним мы уже потеплели на целых 1,2 градуса! То есть времени остановиться осталось совсем мало. 

— Замечаете ли вы, что Антарктида визуально меняется? 

— Визуально заметить изменение объемов льда в центральной Антарктиде невозможно, так как нет ориентиров, с которыми можно сравнивать. Но на горных ледниках, где масса льда меньше, разница видна колоссальная. На один ледник — Восточный Мугур в массиве Монгун-Тайга в Западной Тыве — я приезжал два раза, в 1995 и в 2016 году. И за 20 лет этот ледник почти исчез — практически развалился на две части, стал гораздо меньше, тоньше. 

— В докладе говорится, что у нас — человечества — два пути: синий маршрут и красный, который нужно не допустить. Поясните, пожалуйста, что это значит. 

— Конечно, наше будущее, траекторию, по которой мы пойдем, определяют наши действия. И да, есть два крайних варианта. «Синий» сценарий — если мы возьмемся за ум, начнем очень жестко бороться с выбросами СО2, которого в атмосфере сейчас слишком много. «Красный» — если ничего делать не будем, пусть все идет, как идет, и тогда температура к концу века повысится на 3–4 градуса. 

Будет сильное сокращение льда и снега на земле, горные ледники могут совсем исчезнуть, особенно в тропических странах. Для России это тоже станет проблемой — у нас много инфраструктуры находится на вечной мерзлоте. 

Так как по мере потепления все природные зоны сдвигаются на север, на месте тундры начинает расти тайга, то площадь самой северной зоны — арктической пустыни — будет уменьшаться. Это значит, что сокращается ареал обитания многих арктических видов. В тропиках очень пострадают морские кораллы — по некоторым сценариям, могут полностью исчезнуть — они чувствительны и к температуре, и к качеству воды. 

Появятся миллионы климатических беженцев. Сейчас они в основном политические, хотя отчасти причина и в климате тоже. Например, в Сирии стало более засушливо, а недостаток продовольствия вызывает и социальные кризисы. В России сейчас растет урожайность зерновых культур, но в середине века возможен перелом — начнется уменьшение.

В реальности, конечно, все пойдет по какому-то промежуточному пути, но по синей траектории к 2021 году мы уже не пошли. В январе вышли климатические обзоры за 2020 год, и он оказался таким же теплым, как 2016-й. Но в 2016 году было явление Эль-Ниньо, когда Тихий океан был теплее обычного, а в 2020-м из-за эффекта Ля-Нинья — наоборот, стал холоднее. Поэтому к чему мы выйдем к концу века — нам не известно.

— Доказательства того, что Антарктида тает по вине человека, вы получаете с помощью льда. Как именно это выясняется? 

— Способов изучать климат и причины его изменения много, и изучение льда — один из них. Можно изучать и донные осадки озер и морей, кольца деревьев, — в общем, любой объект, в котором идет непрерывное накопление материала, — и узнавать, каким был климат Земли в прошлом, до того, как начались инструментальные наблюдения. 

В Антарктиде снег и лед накапливаются непрерывно — даже летом на станции «Восток» температура в среднем -35 градусов. Понятно, что о таянии речи нет. Можно пробурить лед и изучать условия его происхождения, возраст, изотопные свойства, химический состав, количество пыли и в том числе содержание газа.

В этом льду находятся пузырьки воздуха, в которых заключены образцы древней атмосферы с неизмененным составом. То есть мы напрямую измеряем, сколько углекислого газа было в атмосфере в прошлом. Такой ряд у нас есть за 800 тысяч лет. 

Потом данные с обсерваторий сравниваем с информацией по ледяным кернам — в зоне пересечения они хорошо совпадают. Поэтому мы точно знаем, что концентрация СО2 в атмосфере сейчас превышает нормальный уровень и этот лишний газ взялся за счет сжигания ископаемого топлива. Если бы он взялся за счет извержения вулканов, у него был бы другой изотопный состав. Это два научных факта, с которыми ничего не поделать. 

— А что мы можем сделать на практике? 

— Снижать выбросы СО2. Для этого нужно решить несколько задач. Главная из них — переход на возобновляемую, зеленую энергетику, в том числе на водородное топливо. Нужно беречь леса и сажать новые деревья, как можно больше. Особенно в городах — и для поглощения СО2, и для микроклимата города. 

Нельзя сказать, что эпоха покорения Антарктиды прошла

— Год назад вы написали: «Сегодня утром вернулись из 6-дневного научного похода. О результатах — потом, а пока… я немного устал, чуть-чуть замерз и очень счастлив!» Поход для полярника — это всегда драйв? 

— Да, это такие настоящие полярные приключения, когда ты не просто сидишь на станции в тепле и уюте, а куда-то идешь. Правда, тоже в тепле, конечно, мы же не сами сани тащим и не на собаках едем. Но все равно. 

А ходили мы в район так называемого Ледораздела Б — это 300 километров от станции «Восток». Оттуда ледник как раз течет в сторону Востока, и там, как мы думаем, находится самый древний лед на планете. У нас есть идея бурить там новую скважину, чтобы изучать климат планеты за последние 1,5 миллиона лет. 

Приятное совпадение, что в этом походе мы встретили 200-летие со дня открытия Антарктиды. Что-то символическое в этом есть. 

— Как вы отпраздновали эту дату?

— Просто за ужином вспомнили что-то, по рюмке выпили и все. Там не до праздников, работы много.

— А что обычно желают полярники в важные для профессии дни?

— Желают, конечно, счастливого возвращения домой. А вообще известный тост всех путешественников: «За тех, у кого не все дома!», то есть за наших родных и близких, которые остались на большой земле. 

— Что может больше всего обрадовать вас в Антарктиде? 

— Вкусная еда! Хотя в Антарктиде любая еда вкусная (смеется). А если говорить серьезно, то очень радостно, когда что-то получается. Поход на Ледораздел Б мы планировали давно, долго про него думали, и наконец-то удалось организовать. 

— Как вообще готовится антарктический поход? 

— Сначала планируешь, что в целом хочешь достичь, какая стоит научная задача. Затем нужно понять, какое потребуется оборудование. В моем случае — для гляциологической работы — нужна, в общем-то, только лопата и баночки, чтобы отбирать образцы. Но есть и более сложные виды работ. Например, во время последнего похода на Ледораздел Б год назад у нас в команде не было ни геофизика, ни геодезиста, и мне пришлось самому научиться работать со снежным радаром и с геодезическими приемниками.

Нужно договориться с Российской антарктической экспедицией (РАЭ), потому что только она может обеспечить (финансово и логистически) поездку в Антарктиду. РАЭ обеспечивает нас техникой и топливом, доставляет на станцию наше оборудование, которое мы потом проверяем, устанавливаем на тягачи — в общем, работа большая в плане логистики. 

— Если бы вас попросили рассказать одну историю о жизни полярника в 2000–2020 годы, о чем бы вспомнили? 

— Каждый сезон происходит что-то интересное, не похожее на другие истории. Например, мы устраиваем небольшие научные походы на снегоходах типа ski-doo (они выглядят как мотоциклы, только на гусеницах) и едем за 100 километров от станции, проводим на холоде 15–20 часов. Это тоже суровое мероприятие, тоже интересно. 

Или вся история с бурением этой глубокой скважины на станции «Восток». Я к этой истории присоединился довольно поздно, в 1998 году, когда глубина скважины была 3600 метров. А ее бурили на протяжении 90-х. И это тоже целая эпическая сага, можно книги писать. К сожалению, еще никто не написал ничего, по крайней мере на русском языке. Вскрытие озера Восток — один из самых эмоциональных эпизодов моей жизни. 

— Что даст изучение подледного озера Восток? 

— В основном это нужно для фундаментальной науки, не прикладной. Это не медицина, где новое открытие сразу приводит к улучшению качества жизни.

Озеро Восток — это ближайший земной аналог подледных океанов, которые существуют на других планетах Солнечной системы: Европе — спутнике Юпитера, Энцеладе — спутнике Сатурна. 

Когда-то туда наверняка полетят экспедиции, будут бурить лед, изучать воду, бактерии, жизнь. А начать надо с чего-то здесь, на нашей Земле. И озеро Восток похоже и по условиям, и по труднодоступности, и по техническим проблемам, которые перед нами стоят. И если в этом озере жизнь существует, значит, она может приспособиться и к таким необычным условиям — и это повышает шансы того, что и на других планетах жизнь существует. Вот с этой точки зрения это интересно. 

— На ваш взгляд, можно ли говорить, что эпоха покорения Антарктиды ушла и жизнь полярников сегодня относительно спокойная?

— Нельзя сказать, что она прошла. В Антарктиде еще достаточно белых пятен, куда люди не ступали. Может быть, сейчас это еще и не очень нужно — благодаря спутникам можно изучать Антарктиду, не прикасаясь к ней напрямую. Но какие-то вещи можно делать только вручную на месте, — например, скважину бурить. 

Но, конечно, жизнь полярников стала гораздо комфортнее, чем 100 лет назад. У нас на станции есть интернет, хотя я застал эпоху, когда была только радиосвязь, можно было послать лишь телеграмму. Кстати, без интернета как раз легко можно обойтись. Зато сейчас есть теплые дома, еда в достатке — не голодаем. 

— В инстаграме вы публиковали фотографии с законсервированной советской станции «Русская». Как вы туда попали и как эта станция живет сейчас? 

— В тот момент мы возвращались домой после сезона на станции «Восток». И пока судно плыло вокруг Антарктиды до Южной Америки, по пути оно заходило на разные станции, в том числе на станцию «Русская». Мы там стояли неделю, и была возможность что-то поделать (она есть не каждый год). 

Обычно полярники сидят на судне — не всех пускают погулять по станции. А мне повезло. Я каждый день летал на вертолете с судна на станцию, так как помогал одному геологу таскать пробы камней — они тяжелые, а геолог — девушка. Ну и заодно пейзажами любовался.

Интерьер на станции «Русская» сохранился нетронутым с советских времен, и оказаться внутри было очень необычно. Хотя внешне станция такая же, как наша «Восток». По новой стратегии развития деятельности России в Антарктике ее хотят снова открыть, сделать постоянно действующей станцией. 

— А какой предмет на вашей станции может стать потом символом эпохи?

— Думаю, бильярд старенький, на котором мы все играли, будет таким музейным экспонатом, когда нам построят новую современную станцию, а на старую будут водить туристов. 

— Перевезти этот стол на новую станцию не получится? 

— На новой станции будет новый стол, я надеюсь. Так исторически сложилось, что в свободное время полярники играют в бильярд. 

Антарктическая наука — дорогая игрушка

— Проект по бурению озера Восток сейчас приостановлен. Почему? 

— К сожалению, все банально — нет денег. Ведь как наука функционирует в России? Есть финансирование базовое — каждый НИИ ежегодно получает из бюджета какие-то денежки, которые в основном идут на зарплаты, закупку оборудования. Эти средства, как правило, небольшие. 

Есть гранты. Их выдают два фонда — Российский научный фонд и Российский фонд фундаментальных исследований (РФФИ), который хотят сейчас сливать с РНФ. И ученые этим недовольны — у нас будет меньше возможностей получать финансовую поддержку. Но и это все деньги не очень большие. 

Есть нацпроект «Наука», по которому можно получить какие-то мегагранты. Сумма самого большого — порядка 100 млн рублей в год. Как будто вроде бы и ничего, но на самом деле это тоже относительно маленькие деньги. Для изучения озера Восток нужно на порядок больше финансирование.

Российская антарктическая экспедиция занимается логистикой, и на нее деньги выделяются ежегодно — порядка полутора миллиардов рублей на логистическое обеспечение всех станций, содержание двух судов и так далее. Станция «Восток», кстати, самая дорогая в плане обслуживания. Но на сами научные исследования надо в пять раз больше денег, чем на логистику. 

В общем, антарктическая наука — довольно дорогая игрушка. И только государство может целевым финансированием это обеспечить. До 2012 года такое финансирование было — работала федеральная целевая программа «Мировой океан», но уже 8 лет ее нет. 

— На лекциях о климате Земли и Антарктиде вы всегда говорите о проблемах финансирования. И в целом открыто выражаете свою позицию, в том числе по поводу нового законопроекта о лицензировании просветительской деятельности. Такая открытость ученых может что-то изменить? 

— Думаю, в демократическом государстве так бы и работало: мы говорили бы о проблемах, и люди бы узнавали и думали: а действительно, почему в России не выделяются деньги на науку, почему принимаются идиотские законы, связанные с просветительской деятельностью, и голосовали бы за тех людей, которые готовы науку поддерживать и правильные законы принимать. Поэтому надо сейчас уже начинать в эту сторону идти и обо всех проблемах говорить открыто. 

— У вас есть рецепт, как сделать Антарктиду и ее проблемы — казалось бы, такие далекие — ближе к нашей повседневной жизни? 

— Нам, ученым, нужно больше заниматься просветительской деятельностью — читать лекции про Антарктиду, рассказывать людям, почему тают льды и как мы на это влияем. И тогда людям не будет казаться, что все это далеко и не важно.

Людям нужно подумать о своих потребительских привычках, поменять их так, чтобы производить меньше отходов, чтобы был меньше углеродный след. Сегодня весь Тихий океан загрязнен пластиком, его уже находят в антарктических водах. Мусорные острова — это вообще запредельная ситуация.

Ну, и нужно просвещаться. 

Я будто проживаю несколько жизней

— Можете ли вы представить себя в другой профессии — не среди ученых-географов, не в институте Арктики и Антарктики, не в Антарктиде? 

— Я с детства хотел путешествовать и нашел для этого такой способ — пойти в географы. А так как увлекался географией еще со школы, то вполне логично оказался на нашем географическом факультете в Санкт-Петербургском государственном университете. Плавно перешел в институт Арктики и Антарктики, а оттуда уже попал в Антарктиду. И с тех пор с огромным удовольствием ее изучаю. 

А о какой-то другой карьере, кроме как карьере ученого, не думал никогда. Еще в студенчестве как-то понял, что у меня получается работать с данными, анализировать, что-то руками делать — и приятно, и результаты неплохие. 

— То есть декабрь и январь вы проводите в Антарктиде, а все остальное время — в Петербурге?

— Да, плюс бывают научные командировки или другие маленькие экспедиции. Одна из последних таких поездок — на Шпицберген. Еще работаю на четверть ставки в СПбГУ, читаю лекции магистрам и руковожу выпускными работами. 

— Бывает ли у вас ощущение, что живете двумя жизнями — среди льдов и нашей обычной?

— Именно такое ощущение и есть — будто проживаю несколько жизней, причем каждая — насыщенная. И это позволяет здорово переключаться: ты пожил в Петербурге, к концу года начал от всего уставать, и р-р-раз — смена обстановки — уехал в Антарктиду. А потом вернулся обратно. 

— А профессиональное выгорание бывает? 

— В Антарктиде этого чувства не бывает — только в Петербурге. Устаешь иногда, очень много бюрократической работы, которая кажется ненужной — ученый должен статьи писать научные, а мы много времени тратим на отчеты. 

Результат работы не всегда сразу виден. Если в Антарктиде у тебя что-то не получилось сделать, по причинам, может быть, от тебя даже не зависящим, то следующая попытка будет только через год. Вся эта наука медленно происходит. 

— Какая исследовательская мечта у вас есть? 

— Конечно, пробурить самый древний лед на Земле возрастом в полтора миллиона лет. Самое главное, что я знаю, как это сделать. И если бы у нас были возможности, мы бы это сделали в течение 5–10 лет. Поэтому и обидно, что нет этих средств у нас и у нашего государства. 

И вторая мечта — изучение озера Восток и его донных осадков. Там тоже есть информация о палеоклимате за много миллионов лет, скорее всего. 

— Если когда-то вам придется оставить полярную жизнь и поездки в Антарктиду, допустим, по возрасту, чем займетесь? 

— Формальных ограничений по возрасту, конечно, нет — пока человек может пройти медкомиссию, он ездит. И я знаю людей возраста 70+, которые приезжали на станцию «Восток». Поэтому надеюсь, что лет 20 еще поезжу туда. 

Потом, наверное, надо будет книги писать, может быть, научно-популярные. Или доделывать то, что не успел — данных же накапливается много. А в какой-то момент надо вовремя уйти и освободить место молодым, чтобы они пришли и начали работать. 

— Спустя 20 лет Антарктида еще может вас чем-то удивить?

— Конечно, может. И еще наверняка удивит. 

Фотографии из личного архива Алексея Екайкина