Река Нева, 22 июня 1941

|
Глава из романа Елены Зелинской «На реках Вавилонских» — о судьбах блокадников, выживших и погибших.
Река Нева, 22 июня 1941

«Я не могу даже на четвертый день бомбардировок отде­латься от сосущего, физического чувство страха. Сердце как резиновое, его тянет книзу, ноги дрожат, и руки леденеют. Очень страшно, и вдобавок какое это унизительное ощуще­ние — этот физический страх», — признавалась в своих дневниках Ольга Федоровна Берггольц.

Сгорели Бадаевские склады. Незамедлительно ввели карточную систему.

«Покинуть Ленинград» — ничего другого потерявшее голову городское начальство придумать не могло — и людей выгоняли из города буквально на смерть: немцами уже были отрезаны все пути из города.

Евгения Флоровича Долинского вызвали в паспортный отдел и вручили постановление о высылке.

— Хорошо, согласен, — сказал Евгений Флорович, — я — бывший гардемарин, но моя жена чем провинилась?

Затюрканный чиновник оторвал взгляд от бумажек на столе и посмотрел Евгению Флоровичу прямо в глаза:

— Когда-нибудь вы мне спасибо скажете за то, что я вы­слал вас сегодня и вместе с женой.

Долинские собрали рюкзачки и пешком ушли из города.

«В сентябре 1941 года, за несколько дней до того, как вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады, — пишет бывший ШКИДовец Леонид Пантелеев, — меня срочно вы­звали — через дворничиху — повесткой в паспортный отдел городской милиции на площадь Урицкого.

Иду со своей повесткой и вижу, что такие повесточки у многих. За столиком сидит человек в милицейской форме.

— Ваш паспорт.

— Пожалуйста.

Берет паспорт, уходит, через две минуты возвращается.

— Возьмите.

И протягивает обратно паспорт.

Раскрываю и вижу, что штамп моей прописки перечерк­нут крест-накрест по диагонали черной тушью».

Пантелеев остался в гибнущем городе без прописки — а значит, без жилья и продуктовых карточек. «Домой я тогда не пошел, — пишет он дальше, — а пошел на улицу Дека­бристов».

Там жили его мать и сестра Ляля; ее взяли истопником в Дом писателей. Тем и кормились. Пути Господни неиспове­димы. До войны Пантелеев вдруг увлекся собиранием эти­кеток на спичечных коробках. Коллекция оказалась прак­тически золотовалютным запасом.

Во время артобстрелов и налетов вода в канале Грибое­дова кипела. Печку-«буржуйку» топили остатками мебели и книгами. «Три мушкетера», «Братья-разбойники» — Галя прочитывала каждый том, прежде чем бросить его в печку. «Упырь» А. К. Толстого. «Вы спрашиваете, каким образом узнавать упырей? Заметьте только, как они, встречаясь друг с другом, щелкают языком. Это по-настоящему не щелка­нье, а звук, похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин. Это их условный знак, и так они друг друга узнают и приветствуют».

«Дорогая моя Тамарочка! Пишу письмо, а руки леде­неют, очень холодно в комнате, поэтому мы идем греться к тете Саше, там иногда протапливают кухню. Галя поте­ряла хлебные карточки, и мы до первого числа без хлеба, но ты не беспокойся: едим сухари, которые я насушила раньше.

Тамарочка! Не жалей, что мы не рискнули ехать эшело­ном к тебе. Вот моя соседка Ефремова поехала с маленькой девочкой Люсей к своим двум старшим детям Оле и Тане в Ярославскую область, и по дороге ее убили. Ребенок остал­ся. Если ехать, то надо было еще раньше, до войны или сей­час же по объявлении войны, но в это время не было эшело­нов в вашу сторону. Эвакуировали детей только с детским садом и школой в определенное место, остальным трудно было достать билет и невозможно. Теперь об этом говорить не приходится.

Береги себя. Мы с Галей принимаем все меры предосто­рожности, — если бомбежка, спускаемся вниз, в бомбоубе­жище, так все делают. Иногда спим там — конечно, не разде­ваясь. Аня и Женя Долинские обосновались в Кирове, а Саша, Оля и тетя Саша плохо питаются и им плохо. Тетя очень плоха, не слышит и плохо видит, с ней тяжело во вре­мя тревоги. Она просит меня не оставлять ее, а я сама боюсь медлить, и ее жаль.

Была у Левиных родных, они живы и здоровы. Левин сынок замечательный мальчик, здоровенький, немного го­ворит, Левину сестру Асю называет мамой. Левина мама просит, если это возможно, пусть Лева оттуда пришлет-де­тям маленькую посылочку муки и если это возможно, то и ты пришли для Гали валеночки или боты на 34 номер бо­тинок.

Левина мама просила написать, пишет ли ему мама Киры и где она находится.

Вера кланяется тебе, живет в Озерках.

Галя просит прислать ей твою фотокарточку. Она не учится, школы закрыты. Борис без работы, болеет.

Не беспокойся, еще раз прошу тебя, радио не слушай лучше, а то только расстроишься, послушав его. Если долго писем нет, значит — холодно, писать не могу.

Целую тебя крепко. Твоя мама».

Снаряд, угодивший в соседний дом, выбил стекла в ок­нах. Соседи с нижнего этажа, Исуповы, взяли бабушку с внучкой к себе. Мария Никитична работала судомойкой в госпитале, который располагался недалеко от Невского, в бывшем Пажеском корпусе. Сутками она мыла котлы, в ко­торых варили овсянку для раненых. Когда каша пригорала, то она соскабливала обгорелки, завернув в тряпку, прятала за пазуху и приносила домой. Их-то и ели Евгения Трофи­мовна с Галей. Что-то выменивали, потом уже ничего не было.

«Дорогая моя Тамарочка! Сейчас я нахожусь в кварти­ре Марии Никитичны Исуповой, они нас приютили на время холода, т. к. у меня дрова растащили и окна выбиты. Дома жить совсем нельзя, спасибо добрым людям Исуповым, мы пользуемся их теплом, и они Галю подкармлива­ют немного, иначе было бы очень худо, у меня уже ноги и руки плохо работают, не знаю, доживу ли до лета. Очень теперь жалею, что не послушалась тебя и не поехала к тебе.

Тамарочка, напиши письмо заказное на имя Григория Федоровича Исупова и его жены Марии Никитичны на квартиру 107, поблагодари за Галю, скажи, что ты никогда их не забудешь за поддержку Гали.

Тетя Саша умерла. 5 января ее хоронили. Борис, вероят­но, где-то пропал что-то не приходит, вероятно, тоже ска­пустился, он все время хворал.

Целую крепко, твоя мама».

На обороте листа — приписка: «Дорогая мама! Я жива и здорова. Целую тебя. Галя. Пришли посылку».

3

Перед смертью Александра Людвиговна Долинская ли­шилась рассудка. Неподвижно сидя в комнате, монотонно бормотала: «Таня, иди сюда, я тебя съем». Девочка забилась под рояль и сидела там неделями.

Вероятно, в те же дни (точная дата неизвестна) погиб Николай Аркадьевич Нелюбов.

Сошел с ума Александр Долинский. Несколько дней он простоял в коридоре в платяном шкафу, держась за пе­рекладину, как на распятии, и жизнь медленно уходила из него. У Ольги Долинской распухли и покрылись трещи­нами ноги. Она оттащила тела мужа и свекрови на кухню, взяла картонку, написала на ней: «Меня зовут Таня Долинская» и повесила дочке на шею. Вывела на лестницу: «Иди, ищи тетю Лину» и. закрыла дверь. Шестилетняя Таня встала как вкопанная на лестничной площадке.

Лина, младшая сестра Ольги Долинской, работала на прядильной фабрике. В тот день она отпросилась прове­дать сестру. Ее отговаривали — идти далеко, опасно. Добре­дя до «дома-сказки», она стала подниматься по склизкой, укатанной ледяными нечистотами лестнице и наткнулась на Таню, которая так и стояла с табличкой на груди. Лина погрузила сестру и племянницу на саночки и потащила на фабрику. На следующий день она снова пошла через весь город к их старшей сестре, Нине Рубец. На полу, у откры­той настежь двери, Нина выла, скрючившись, над мертвы­ми мужем и сыном.

Лине удалось поместить сестер в стационар, Таню — в детский сад на фабрике. Девочка уже не вставала. На руках и ногах у нее выросла шерсть. По капелькам вливала Лина племяннице в рот воду с разведенным сахарином. Таня, ко­торую спасла, а потом вырастила тетя Лина, всю жизнь вспоминала и не могла простить себе, что не простилась с матерью.

— К тебе какая-то старушка, — позвала воспитатель­ница.

— Таня, подойди, я пришла попрощаться, — Ольге, Та­ниной матери, было 28 лет. В дверях стояло страшное, жал­кое-существо. Девочка заплакала и убежала. Мать умерла на следующий день.

Борис встал на пороге. Ржавое пальто, шея до глаз замо­тана серым трикотажным шарфом. Треух завязан под­бородком.

— Мама, — сказал он, не заходя в комнату, — отдай мне папины золотые часы.

— Боря, ты все равно не донесешь, потеряешь по дороге, а мне Галю кормить.

— Мама, — произнес он тускло, — посмотри на меня. Я умираю.

Евгения Трофимовна приподняла край матраса, выта­щила, звякнув пружиной, бумажный сверток и протянула Борису:

— Возьми.

Он сжал посиневшими пальцами круглый бумажный ко­мок, сунул руку в карман и крепко прижал к телу.

— Галя, — попросил он, не поворачивая к ней головы, — сходи, пожалуйста, наверх, в мою комнату, посмотри, вдруг в письменном столе завалялась папироска.

— Дядя Боря, там одни покойники, я боюсь через них переступать!

— Галя, ты ведь всегда меня любила… и я тебя любил.

Лицо сморщилось, затряслось. Борис заплакал. Повер­нулся к ним сгорбленной спиной и пошел вниз, по ступень­кам, ведущим к черному дверному провалу. Девочка скули­ла, скрючившись на стуле, а мать стояла, прижавшись лбом к перечеркнутому крест-накрест стеклу.

Борис брел по желтому снегу, шаркая опухшими ногами. У Театральной остановился. Прислонился к стенке дома с ледяными подтеками, медленно сполз, сначала на колени, потом повалился на бок и лежал тихо, как заснувший ребе­нок; перед его незакрытыми глазами еще несколько секунд стояла белая громада Мариинки, как заиндевелый корабль, который уносил его туда, где смерти нет.

4

Евгения Трофимовна знала, что у нее последняя степень дистрофии. Она взяла Галю за руку и повела в детский рас­пределитель на Покровке. Там ребенка принять отказались: брали только тех, у кого умерли все. Евгения Трофимовна до­стала оставшиеся от Тамариного перевода деньги и потащи­лась на барахолки, что на трамвайных путях между Консерва­торией и Мариинкой. Купила какую-то детскую одежонку: пальтишко, ботики, серую заячью шапку, снятые, видно, с уже умершего ребенка. Пришла домой, собрала тючок и напи­сала на нем химическим карандашом: Детдом № 84. Заверну­ла конверты с надписанным павлодарским адресом.

— Скажешь, что у тебя больше никого нет.

Бабушка сняла с шеи образок с Божией Матерью и наде­ла на Галю.

— Никогда не снимай. Ложась спать, перекрестись и прочитай про себя «Отче наш».

Галя спускалась по парадной лестнице к разбитому двер­ному проему. Бабушка стояла на площадке, держась за пе­рила: серое лицо, запавшие щеки, шапка из вылезшего обе­зьяньего меха. Девочка шла, оборачивалась и махала, махала рукой…

На реках вавилонскихПервый роман публициста Елены Зелинской сложно уложить в жанровые рамки: здесь слишком мало деталей для семейной саги, сила художественных образов не позволяет отнести «На реках Вавилонских» к документальной прозе, реальные люди и события являют перед нами полуторавековую историю страны.

Размеренная, мирная жизнь героев на окраине Российской империи, живо описанная в начале романа, не должна вводить в заблуждение читателя — реки унесут их в страшные водовороты XX века: кровавые сражения, репрессии, расправы, мор, голод — ничто не обойдет семьи Магдебургов и Савичей.

Автор намеренно не упрощал сюжет. Дотошно, с указанием хронологических и географических деталей, он выделяет исторические вехи, сцены кровопролитных битв, забастовок, городской жизни. Диалоги, переданные языком авторов белогвардейских мемуаров, резко перемежаются в романе с голой исторической справкой стиля энциклопедии.

Изложение дополнительных линий представлено в романе как бы невзначай, но видно, что для каждого абзаца было изучено много мемуаров, документов, свидетельств — перед нами открывается судьба видных ученых, писателей, педагогов… Уложить эти пазлы в общую картину неподготовленному читателю будет трудно, но интересно. Трудно и самому автору, и он не выдерживает — в романе появляется новый герой — публицист, потомок славных родов, который дает безапелляционные оценки событиям прошлого.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Темы дня
Врачи спорят о том, как подтверждать эффективность лечения
«В следующий раз нас будет больше. Чужих детей не бывает»

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: