Солнечные
От антресолей оставалось ощущение сухости, ветхости, скромности, и вместе с тем их освещало солнце. Какая-то просветленная сухость была и в нем, что-то от «монастырских сухариков», которые привозили иногда из Дивеево. Я знал, что он живет рядом в сторожке, где сам готовит и убирает.

Вечером накануне был спор.

Мы ужинали в гостях в уютном лондонском доме у выходцев из России, и папа стал говорить про нищету и бандитизм в России.

Ему стал возражать сын хозяйки, взрослый уже парень, я, естественно, был за своего папу, пытался возражать тонким голосом подростка, но спорщик был исключительно громок и четок, он казался мне разгоряченным бычком, потом пеной для мытья посуды. Он клубился и бурлил, лопался и надувался радужными пузырями, прям запах был химический; так я запомнил тот спор.

Это был июнь 93-го. Перед этим с папой мы проехали всю Англию – Ливерпуль, Манчестер, Честер, Оксфорд, Озерный край, Эссекс (монастырь, где была острейшая кухня, а в тихом домике доживал последние дни старец Софроний), множество городков, поселков… Я видел эмигрантов и неофитов – загадочно-боевитых стариков белорусов или белозубого рыжебородого моряка Дэни, который принял православие, стал священником и построил храм у себя в саду с крестом высоким, как мачта.

А теперь мы были в Лондоне, и завтра предстоял разговор с митрополитом Антонием.

– Ну, если завтра на встрече будет так же, – с ужасом прошептала наша сопровождающая Марианна Гринан и сделала круглые глаза.

Солнечным теплым утром мы отправились к митрополиту. Он ждал нас на галерее, под сводами собора (я сразу назвал про себя это место встречи «антресолями»). Он попросил Марианну, свою давнюю знакомую, нас оставить, «погуляй пока по улицам», и мы остались втроем.

Протоиерей Александр Шаргунов, Сергей Шаргунов, митрополит Антоний. Фото Марианны Гринан

Протоиерей Александр Шаргунов, Сергей Шаргунов, митрополит Антоний. Фото Марианны Гринан

Ему было семьдесят девять лет, но я ни на минуту не воспринял его как пожилого человека. Вот сейчас посчитал, посмотрев на год рождения, а тогда даже не задумался о его возрасте.

Он был в темной рясе. В лице – что-то пронзительно-тревожное, пытливо-острое, но как бы смягченное поверх радушием, и даже покоем. Белая борода была внушительной.

… Я уже к тому времени слышал его несколько раз по радио, и читал одну его историю, про то, как, узнав, что его мать умирает, он готовил ее к смерти день за днем…

От антресолей оставалось ощущение сухости, ветхости, скромности, и вместе с тем их освещало солнце. Какая-то просветленная сухость была и в нем, что-то от «монастырских сухариков», которые привозили иногда из Дивеево. Я знал, что он живет рядом в сторожке, где сам готовит и убирает.

Разговор, понятное дело, начался с России, с бедствий, с того, что некоторые в восторге от любых «перемен», он не возражал, а с поспешностью миротворца согласился, заметив, что «люди разные», «оторвались от страны, мало понимают» (между тем, без преувеличения, весь его приход встречал весьма одобрительно те ранние 90-е), и стал рассказывать, насколько разные люди забредают в собор, и что служить в иноязычном мире – особая история. «Мы, конечно, не прогоняем женщин в джинсах и без платков», – заметил он…Солнце пробивалось сквозь яркий витраж, такой близкий отсюда, и митрополит рассказывал негромким умиротворяющим голосом, интонационно подчеркивая смешные повороты сюжета, как ему достался этот, изначально англиканский храм.

Он говорил, что приехал в Англию без всякого знания английского языка. Он уже хорошо знал немецкий и французский. Читал со словарем и главное – подражал речи, которую слышал, и вскоре смог служить по-английски.

Он рассказал, что назвался «Сурожским», чтобы оставаться с Россией и русскими – ведь византийский Сурож теперь – это крымский Судак.

Рассказал, быть может, в тысячный раз о том, что англикане оставили храм, и тогда из-за него возник конфликт между зарубежной церковью и московской патриархией. Зарубежники не хотели делить с ним храм, а он был готов, и в итоге получил целиком для своей общины.

«Вот такое Соломоново решение… Это характерно для британцев», – с удовольствием заметил он.

Потом рассказывал, как храм пытались отобрать и устроить в нем китайский ресторан с танцами. «А вот здесь, – бережно очертил круг рукой, – стояли бы столики с меню». Он стал выкупать храм. И выкупил. Все скидывались, кто как мог. Одна европейская старушка под сто лет прислала выпавшие золотые зубы. В итоге денег хватило еще и на полный ремонт.

Он вспомнил русскую старушку, совсем простую его прихожанку, которая однажды со слезами умиления обратилась к нему после проповеди: «Как же вы хорошо говорите! Ничего не понятно!», и это стало для него уроком – говорить проще.

Потом эти истории я обнаружил в других его беседах.

В уголках глаз у него играл смех, но взгляд был серьезен – странное сочетание. У него была веселая легкость манер, и одновременно военная стать и сдержанность. Всем этим он, должно быть, походил на древнего христианина – пасхальная детскость, но и постоянная готовность к испытаниям.

Пожалуй, он был не прочь ласково подколоть.

Например, мое впитывающее молчание истолковал по-своему:

– Тебе сколько лет? Тринадцать? Тебе интересно то, что я рассказываю? О, в твои годы я тоже так умел, спать с открытыми глазами.

И вопросительно засмеялся. Я из вежливости посмеялся вместе с ним и с папой, между тем, уязвленный несправедливостью – вовсе я не спал, мне было интересно. Однако выражение запомнилось с тех пор на всю жизнь!

А он повторял: «Это особое мастерство, не все так могут – спать с открытыми глазами».

«Тоже мне провидец», – подумал я. Впрочем, годы подтвердили его правоту. В основном его истории, которые звучали, как притчи, там, на верхотуре, в пыльном солнечном луче, сейчас вспоминаются с трудом, словно бы занимательный сон, когда проснулся и ничего уже не вернуть.

Под конец он запустил Марианну – сфотографировать. «Как вы? Ну как вы?» – спрашивала она беспокойно, все еще ожидая спора. Она сказала, что целых два часа прошло и ее напекло солнце. «Тебе не поможет, – шутливо-покровительственно заметил владыка, – Все равно всегда бледная, не загоришь».

Возможно, его «панибратские» фразы запомнились не случайно, и через них можно уловить что-то существенное в нем. В сердцевине богословия митрополита Антония была уникальная единица человеческой личности, и он заинтересовывал людей именно так, обращаясь к каждому непосредственно и проявляя участие, но не сладкое, а живое, задевающее, цепляющее.

Кстати, Марианне он помогал всю жизнь. Внучка царского генерала-эмигранта, она жила с родителями во Франции, а владыка, еще Андрей Блум, был их семейным доктором, наблюдал ее совсем маленькой — болела горлом. Ее мать, англиканская пасторша, родом из Эльзаса, перешла в Православие и стала богословом, автором книг.

Марианна говорила: я особо благодарна владыке за моего отца и моего сына. Отец какое-то время сильно пил, отпрыск славной фамилии, ставший парижским безработным, и владыка Антоний как врач, священник и собеседник помог ему выбраться на трезвый берег. А сын, родившийся в Англии, куда она переехала через какое-то время после владыки, заболел душевным недугом, и снова пришла помощь – молитвенная, моральная и материальная.

… На прощание он подарил нам с папой цветной фотопортрет последнего русского царя, висевший здесь же на антресолях.

Жить митрополиту оставалось еще десять лет.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.