Убегал из дома, стал панком и нашел ключ к сердцу подростков. Режиссер Дмитрий Крестьянкин

Дмитрий Крестьянкин — один из самых талантливых и ярких режиссеров наших дней, но его талант не в эпатаже и не в ярких сценических решениях, он умеет найти такие слова, так заглянуть в душу, что потом еще много дней будешь думать и говорить об увиденном. 

Сюжеты его спектаклей не придуманы: в основе сценария — реальные рассказы и монологи подростков и взрослых, которые кропотливо собираются  по городам, деревням, школам и улицам.

«В театре чувствуешь, что ты не один»

— Совсем недавно театру пророчили забвение. А мы научились успевать покупать билеты за первую минуту продаж — аншлаг, Sold-out — на ваши спектакли «Поиск продолжается», «Деревня и Я», «Восьмиклассница» билеты купить практически невозможно.

— Сейчас действительно многие люди ходят в театр. Во-первых, это постковидная тенденция — желание встретиться человека с человеком. Не опосредованно через электронные устройства, а вживую. И театр, и другие перформативные виды искусства, позволяют ощутить энергетику других людей, с друг с другом поговорить о чем-то. Во-вторых, мне кажется, что театр — это место живое, пульсирующее. 

В театре можно говорить на темы, на которые сложно говорить сейчас. В Маяковке мы сделали «Восьмиклассницу». В спектакле звучит тема, на которую особо не говорят. Или там пропажа детей в спектакле «Поиск продолжается». Если бы мы говорили об этом на улице или в школьном классе, это бы не работало. А в театре создается определенная рамка, в которой это возможно. У человека есть запрос на санкционированную общность, которая может поговорить на сложную тему. 

— В театре ты чувствуешь, что с тобой говорят, и вокруг тебя люди, которые тебя понимают.

— Ну, не в каждом. Театры разные. Но я люблю театр, в котором чувствуешь, что мы думаем об одном. 

Мне кажется, сейчас такое время, когда у людей много страхов. Но ты можешь прийти в театр. Помните, как было в «Котенке Гав»? «Давай бояться вместе». Тебе по-прежнему страшно, тревожно, тема тебя волнует. Но видишь, что есть еще 200–300 человек, которые вместе с тобой плачут, смеются, переживают тоже самое. И тебе становится чуточку легче. Проблема не решается, но ты в ней не один. Это шаг для того, чтобы с ней ужиться, бороться или вступить в какой-то диалог.

— Что такое социальный театр? Объясните идею простыми словами.

— Надо оговориться, что все театроведы и режиссеры существуют в своей системе координат, поэтому терминология может быть разной. 

Для меня социальный театр — это театр социальных изменений, когда мы выстраиваем новые социальные связи путем театра, находим ответы на проблемные вопросы. Театр становится не только местом смыслов или эстетического наслаждения, но и инструментом для решения той или иной задачи задачи. 

Я много работаю с ребятами из детдомов и приютов. У нас есть проект «Бардак» в Петербурге, где вместе участвуют ребята из детских домов и семейные дети. Так возникают новые социальные связи. У нас есть проект «Не зря» с фондами «ПРО АРТЕ» и «Друзья БДТ», где мы работаем с незрячими актерами. И тоже выстраиваем новые коммуникации.

«Я не заменю им родителей, но могу дать опору»

— Как началась ваша работа с детскими домами? Помните, как вы встретились с ребятами в первый раз?

— В то время я учился в колледже культуры в Туле и проходил практику в детском летнем лагере. У нас был большой отряд, я был одним из троих вожатых. 

В нашем отряде были и семейные дети, и дети из детских домов. Простите, что пользуюсь такими терминами, они мне не очень нравятся, но других у меня пока нет. Еще были пять ребят слабослышащих и глухих. И один пацан семнадцати лет, который уже два года провел в колонии, тоже детдомовский.

Мне было тогда лет 20, а девочкам-вожатым — по 18 лет. И мы должны выстроить в отряде какие-то коммуникации. Причем жестовый язык во всем лагере никто не знает. Пятеро детей говорят на жестовом языке друг с другом, а их больше никто не понимает.

В отряде была слабослышащая девочка, у которой недавно удалили аппендикс. У нее началось осложнение — что-то со швами. Я отнес ее в медпункт. Медики пытаются у нее узнать, что случилось, а жестовый язык никто не понимает… И мы только через другую слабослышащую девочку, которая немного говорила, смогли выяснить симптомы.

В итоге я выучил буквы на жестовом языке и так общался с детьми. Сейчас уже позабыл, честно говоря. Но в то время я медленно-медленно, но говорил с ними, это было интересно.

Это была моя первая встреча с ребятами.

— Как вы  вообще с ними управлялись? В такой ситуации. 

— Ну, с кайфом! Я сам вырос в бедной семье в провинциальном городе. Мое детство частично прошло в деревне. Когда я попадаю в интеллектуальную среду, мне непросто. В Большой театре или на банкете мне, скорее всего, будет неуютно. А поговорить с подростком из детдома — это как с другом из детства. 

— Как вы чувствовали себя, когда не могли ребенку помочь? Вы рассказывали про девочку, которую два раза вернули из семьи. 

— Да, это частая история. Много примеров, когда ребенка взяли, удочерили или усыновили, потом вернули, как какой-то товар. 

— И ничего нельзя сделать.

— Нет. Если бы я думал, что ничего нельзя сделать, я бы этим не занимался. Я верю, что когда мы делаем спектакли, появляется какая-то общность, место безопасности, куда подросток может прийти и быть собой. Да, я не могу заменить им родителей. Но могу дать опору, поддержку. 

И это, кстати, не только про ребят из детдома. Это про любого подростка, а если шире говорить — про человека.

Часто возникает ситуация, в которой нам не на кого опереться. Я знаю много 40-летних людей, у которых вообще никого нет. Это самый расцвет сил. И человек одинок. 

Поэтому, когда мы знаем, что есть какое-то место, куда мы можем прийти, где будут люди, которые нас увидят такими, какие мы есть — это классная возможность. И ребята приходят. 

Когда ты живешь в детдоме, у тебя есть только он и школа. И ты все время с одними и теми же жителями 24 на 7. И какие бы ни были там хорошие воспитатели, нянечки, ребята — это тяжело. И у тебя появляется возможность выйти куда-то и побыть в другой безопасной среде, где тебя не будут ругать за пирсинг и татуировки, за то, что не выучил уроки.

И это круто! Кто-то из ребят приносит книгу и говорит, что она ему нравится. То есть про него говорят в школе, что он не читает ничего, а он читает, но литературу не по программе. Я, например, в школе обожал читать, но ничего не прочел из программы. Мне нравились Гоголь, Лермонтов и Булгаков, а остальное я не мог вынести. У нас можно обсуждать именно то, что тебе нравится. Территория безопасности создает возможности для роста, развития и веры в то, что в разных местах ты можешь быть разным. <…>

«Что будет, если мама прочитает твой дневник?»

— Я бесконечно вожу своих детей в театры. И для меня, наверное, самое важное — возможность побыть со своим ребенком. Час, два или три без телефонов, вместе в одном событии, с одной мыслью, которую можно обсудить. 

— Повод поговорить — классная штука. 

Есть интересный момент. «Поиск продолжается» мы играем еще и в школах. И на первом же спектакле для меня было открытие. Учителя собрали со всех детей мобильные телефоны, чтобы они в них не сидели. Рассадили всех. Мы начинаем спектакль. Учителя сбоку сидят весь спектакль в телефонах! 

Основное правило педагогики — не учи, а покажи пример. То есть ты не можешь отнимать телефон и сам сидеть в нем. Это так не работает. 

«Поиск продолжается» — это спектакль, созданный совместно с «ЛизаАлерт», поисково-спасательным отрядом. И там говорится в том числе про проблемы в коммуникации между ребенком и взрослым, из-за которых возникает уход, побег из дома и так далее. Спектакль важно и взрослым посмотреть. И когда учителя не смотрят, а сидят в телефоне, для меня это звоночек — коммуникация нарушена. 

Главная иллюзия взрослого, что он знает, как должно быть. И это большая опасность. Когда ты думаешь, что всегда прав, а ребенок  — нет, возникает ситуация, где ты можешь ошибиться, а он нет, но ты этого не заметишь. И часто во время спектакля мы видим: взрослый сидит с ребёнком, толкает его в бок: «Видишь, это ты так себя ведешь!» А ребёнок не имеет возможности сделать тоже самое. 

Первая сцена в спектакле — родители говорят: «Никаких конфликтов у нас нет, все нормально, не надо никому звонить, не надо никаких спасателей вызывать. Он сейчас набегается и вернётся». И это становится главной проблемой — отрицание. 

Но есть и другой опыт. На последнем спектакле к нам подошел мужчина: «Спасибо, что показали меня, я понял, что так себя веду. Теперь я буду внимательнее к своим детям». Ради этого все и делалось.

— Когда мы смотрели в первый раз с дочкой «Поиск продолжается», ее затронула тема, а можно ли читать переписку подростков и что я об этом думаю. И было интересно, что в спектакле показаны две ситуации — гиперконтроль, где у девочки читали абсолютно все. И ситуация, когда мама полностью выключилась. Убежавшему мальчику звонят волонтеры «ЛизаАлерт» и говорят: «Мы прочитали твой дневник, мы знаем, что тебя травят в школе, возвращайся, мы все это решим». 

— Важный момент, что нет никакой формулы. Нам хочется как зрителям, чтобы нам сказали: делайте вот так, и все будет хорошо. Но, к сожалению, жизнь устроена иначе. Ты можешь делать все правильно, и будет все плохо. Можешь не делать ничего правильного, и будет хорошо. Поэтому все, что мы можем делать — это просто быть внимательнее.

— Это была прекрасная основа для разговора. Я сказала: «Не знаю про твой телефон и дневник. Но давай подумаем про меня. Какая будет у меня реакция, если ты мой дневник прочитаешь? Если прочитаешь и скажешь: «Мам, слушай, я не думала, что тебе так тяжело. Прости, пожалуйста, я буду тебе больше помогать», — то я просто заплачу и буду очень рада, что получилось так донести рассказ про себя. А если ты прочитаешь и скажешь: «Да что тебе вообще от нас надо-то?», то я сделаю так, чтобы больше никто никогда ничего не прочитал. 

— Это, кстати, большой вопрос. Когда хочешь понять какую-то эпоху, здорово почитать дневники людей, которые в этот момент жили. Когда читаю дневники Марины Цветаевой, всегда думаю: человек писал дневник, чтобы никто никогда этого не увидел, или с тем, чтобы кто-то прочитал? На этот вопрос нет ответа. 

Но подозреваю, что дневники пишутся в двух случаях. Иногда ты пишешь то, что не можешь сказать родителю. Такое возможно. Но как понять, тот ли это случай?

— Главное сейчас разграничивать дневник на бумаге и заметки в телефоне, к которым кто угодно может получить доступ.

— Сейчас я работаю с подростками. У каждого из них есть телеграм-канал на 40–45 человек. И многие из них пишут туда о своих переживаниях. Меня, как человека, родившегося в Советском Союзе, это пугает. Ты только что поговорил с ним, секунда — и в он уже отрефлексировал в телеграм-канале, что он переживает. Это интересный момент — меняется время, меняются люди. Ребята с гаджетом с рождения, им привычнее публичное переживание своих эмоций. 

«Я был несносным подростком»

— Чего взрослые чаще всего не понимают про подростков?

— Взрослый, ругая ребенка, забывает, что сам делал в этом возрасте. Поколение хиппи, которые слушали Pink Floyd, Deep Purple, носили длинные волосы, усы и клёш, начинают современному подростку предъявлять за шмот, как говорится. Это странно.

Ты же рок-н-ролльщик, ты же ходил сам со знаком «пацифик». Почему ты теперь ругаешь сына или дочь, что они пирсинг сделали? У тебя его не было, но были, усы, борода или длинные волосы. Почему ты отказываешься от своего бунтарства? 

В подростковом возрасте в первый раз влюбляешься, дружишь, переживаешь предательство. Эмоциональное состояние взрывное! Конечно, подросток не учит уроки. Гуляя с мальчиком, девочка опоздает на 10–15 минут. Потому что она влюблена.

Была история. У нас занятие, мы репетируем. Скоро выпуск спектакля. И вдруг одна девочка пропадает, ее нет. Она нам пишет: «Ребята, я в больнице, все плохо». — «Выздоравливай», — отвечаем мы и ждем. Ее долго нет. Пишу: «Давай мы к тебе приедем, навестим». В ответ: «Не надо». Это странно. Связываемся с бабушкой, а та рассказывает, что внучка целыми днями пропадает у нас на занятиях! С утра до ночи в театре. А она уже месяц к нам не ходит. И мы понимаем, что она бабушке говорит, что в театре, а в театре говорит, что болеет. И я ей пишу: «Юль, давай поговорим. Я все понял». У нее мальчик появился, они проводили все время вместе. 

Потом Юля пришла, плакала: «Простите, я вас обманула». Говорю: «Я все понимаю, ты влюбилась. Главное из этой ситуации теперь выйти, потому что бабушка переживает, давай ты сейчас разрулишь это». И Юля больше не пропускала репетиций, не опаздывала и не подводила никого. А мы ее не отчитывали, а поняли. Театр, учеба, бабушка — это все очень важно. Но тут любовь! И когда любовь, то тебя уносит. 

У меня была история, которая отражена в спектакле «2007» театра Маяковского. Я играл в группе, накануне концерта у нас гитарист просто уехал в другой город. Мы такие: «Лёха, как так? Ты что вообще?» —  «Я влюбился, я уехал». Завтра финал конкурса, мы — рок-группа. В итоге мы сыграли без гитары: клавиши, скрипка, барабаны, я пою и все. И дико злились на него. А потом поняли…

Я не призываю, чтобы все понимали. Не призываю к безответственности. Но говорю, что можно понять эту ситуацию. Надо провести разговор, что так не делается. Но при этом вспомнить себя, когда влюблен. 

— Каким вы были подростком?

— Я творил дичь. В девятом–десятом классе убегал из дома, ругался матом. Плохо окончил школу: у меня шесть троек в аттестате. По химии была двойка в одном из семестров, меня чуть не оставили на второй год, при этом я занимался театром — и все это сочеталось. 

Я был несносным подростком. 

— А как вы вырулили? Что произошло? 

— Просто время пришло. Я помню, как перестал матом ругаться. Подумал: а зачем я это делаю? Могу же без этого. И всё, перестал. То есть не было какого-то события, которое все изменило.

— Тумблер переключился.

Все, кто был в нашей театральной студии — достойные люди. По-человечески, я имею в виду. И для меня это важный показатель, то, как  как искусство влияло на нас. 

— Это была театральная студия? 

— В Туле работал лицей искусств №3. 90-е годы, Тула, полная разруха, провинция, пролетарский район. И там находится  здание кинотеатра — разваленное, раздолбанное, прямо на территории школы. И в школе помимо математики, русской литературы, преподают театр! 

Работала гениальная схема: с 1 по 3 класс театральные игры, театральные тренинги в игровой форме. Четвертого класса не было. С пятого по девятый — актерское мастерство, сценическая речь, вокал, хореография, танец, сценическое движение. С десятого по одиннадцатый класс — история театра, режиссура. И это все в обычной школе, бесплатно, приходи и занимайся. Помимо театрального отделения было хореографическое, музыкальное, прикладное, художественное. 

Каждый класс состоял из двух отделений. Театралы и художники учились вместе с 1 по 3 класс. В 5 классе нас меняли — театралы плюс хореографы. Потом — театралы плюс музыканты. И получается, что к выпуску ты поучился с каждым из потока. 

Уникальная система. Оттуда вышли многие режиссеры и актеры, которые звучат в Москве и Питере прямо сейчас. Они все из лицея, которого сейчас нет. Это был какой-то эксперимент в 80-х, в стране было не больше 7–9 таких школ. Это обалденно было. 

— Да, получается, что через театр вы прошли сложные периоды. 

— Из моего класса театром не занимается практически никто. Но Миша стал крутым переводчиком, он переводит книги. Леха работает в МЧС, спасает людей из огня. Костя Сучков — оперный певец, поет на камерной сцене Большого театра. Я могу долго перечислять, каждый достиг чего-то.

Мне кажется, театр оказывает какое-то благотворное влияние на человека. Ты можешь в итоге стать экономистом, но театр дает подушку безопасности для жизни. 

— Через театр можно безопасно прожить абсолютно все сильные эмоции, которые переживает подросток. Ты их прожил, проиграл, знаешь, что с этим делать. 

— Да, может быть, да. Театр — это тренажер эмпатии. На чем строится театр? Сидя в зале, ты сопереживаешь тому, что происходит на сцене.

Когда ты работаешь над ролью, какая бы она ни была — отрицательная, положительная, в любом случае ты примеряешь на себя судьбу другого человека. Мне кажется, это крутой жизненный опыт. Прежде чем что-то делать, ругаться, драться, ты попробуешь понять другого человека. 

«Для подростка не существует авторитетов — и это его козырь»

— Всё время говорят, что надо работать с молодёжью, с подростками, создавать для них форматы… Что вообще нужно подросткам? 

— Об этом надо спросить у подростков, вот и всё. Главная проблема: такие инициативы строятся по принципу «мы должны нашу молодежь научить, мы должны ее воспитать, мы должны им привить…» Спросите, чего они хотят. «Ой, они хотят только веселиться». Нет, неправда.

Нынешние подростки хотят говорить на сложные и серьезные темы. Да и всегда, наверное, хотели. Подростковый возраст — время, когда ты задаешь вопросы к миру, чувствуешь острую несправедливость. Другой вопрос, что взрослые, чиновники, еще кто-то — не готовы к этому диалогу. Они бегут от него. Если на каких-то общественных мероприятиях подростки задают острые вопросы, им не могут ответить. Потому что ответов либо нет, либо они неубедительны. 

Потому что когда мы разговариваем, я могу сказать: у меня другое мнение, я не согласен с этим. А когда я тебя учу, что вот это мнение неправильное, а другое правильное — это не будет работать.

Для подростка не существует авторитетов. И главный его козырь, его имба. «Чего у тебя там? Какие-то награды? Кто ты? Председатель союза театральных деятелей? Мне плевать на тебя. Для каких-то людей ты кто-то. Для меня нет, потому что я подросток. Либо ты мне расскажешь что-то, что мне будет интересно, и мы с тобой поговорим, либо нет».

Поэтому регалии — ничто, пустота. А люди с регалиями часто несут эти медальки на себе, как победу. Нет, с подростком всегда заново. Иди, разговаривай, перед тобой человек, и он не знает, что значит эта медалька. И не хочет этого знать. 

О спектакле «Поиск продолжается»

— Помните ли вы момент, когда решили, что у вас будет спектакль по документальным источникам:  на основе того, что действительно говорили, рассказывали, писали. 

— Когда я учился в институте, узнал, что есть такой жанр — документальный театр. Меня это дико раззадорило. Творчество может быть не на художественной литературе основано, а на реальных историях людей, переписках. Мне понравилось, я начал это делать еще в студенчестве. 

И уже тогда многие говорили: «Документальный театр изжил себя».

— Вам тоже так говорили? 

— Все же находятся на разных этапах познания. Если ты родился в Петербурге или в Москве, и с детства тебя водят в театр, то ты знаешь, что есть документальный театр. И в этом большая сложность для многих критиков или насмотренного зрителя — он настолько пресыщен, что его тяжело убедить, удивить. Сложная ситуация в первую очередь для зрителя. Шансов, что тебя удивят, все меньше с каждым годом. 

Я из Тулы, у меня была театральная студия, я знал о классическом театре. А потом узнал, что он может быть разным! Захотелось сразу попробовать. Мне было интересно. 

— Расскажите про «Поиск продолжается». Как он вообще возник?

— Идея принадлежит Егору Перегудову, худруку театра Маяковского. Он давно хотел что-то сделать вместе с поисково-спасательным отрядом «ЛизаАлерт».

Когда Егор работал в РАМТе, я ставил там «Деревня и я». Мы были на связи. И он предложил мне поставить документальный спектакль с «ЛизаАлерт». И мы его сделали. Егор открыт ко всему новому, театр Маяковского готов пробовать разное. Это круто. 

Я люблю театральные студии, любительские коллективы, народные театры. Сначала именно там легализуются новые формы, которые потом проявляются всюду. 

Сейчас никакой государственный театр не удивишь спектаклем-променадом, спектаклем-прогулкой. Во многих театрах это есть — либо вокруг театра, либо внутри. А 15 лет назад этого не было, променадом занимались только независимые проекты. Также случилось и с социальным театром — им занимались благотворительные фонды или инициативные группы, а потом и государственные театры тоже. 

О спектакле «Восьмиклассница»

— Сейчас форум-театр «Восьмиклассница» — это один из немногих примеров форум-театра на сцене государственного театра в стране. 

— Объясните, что это такое? 

— Форум-театр — это театральная форма, которую придумал Аугусто Боаль, бразильский режиссер. Суть метода в том, в рамках спектакля мы ищем решение проблемы вместе с актерами и зрителями. Мы берем кризисную социальную ситуацию, где есть угнетатель и угнетаемый. 

— Девочка-восьмиклассница и учитель физкультуры. 

— Да, в нашем случае. Вообще это может быть кто угодно: босс на работе и офисный сотрудник, супружеская пара… Смысл в том, что один подавляет другого, и это приводит у тяжелейшим последствиям для главного героя. А зрителям предлагают предложить варианты, что можно сделать, чтобы этого не случилось. И актеры играют спектакль заново, пробуя эти варианты, импровизируют на глазах у зрителя. И потом со зрителем это обсуждают. Сработало или нет? Давайте ещё что-нибудь попробуем.

Это тренажер социальных изменений. Он дает зрителю почувствовать: «Если бы я оказался в такой ситуации, я мог бы сделать вот так». И так весь спектакль проигрывается. Мы смотрим на разные возможности. 

Когда я узнал про форум-театр, то подумал: «Вау, это такая крутая штука, сколько всего можно сделать с ней».

Но когда мы делали этот спектакль в театре Маяковского, куча народу писала: «Это что такое, что вы себе позволяете». Театр говорит о человеке. Мы говорим о человеке, о человеческой душе, о человеческих проблемах в такой форме. Неважно, будет это комедия положений, комедия масок, форум-театр или академический театр, это вообще десятое дело. Главное, что мы говорим о человеке. А дальше пусть каждый зритель найдет ту форму, которая ему ближе.

О спектакле «Деревня и я»

— Как вы собирали материал для спектакля «Деревня и я»? Это монологи школьников из деревень, который живут совсем иначе, чем подростки, которые приходят в РАМТ смотреть этот спектакль. 

— Это, кстати, интересный вопрос. Есть универсальные вещи: любовь, дружба, предательство и так далее. «Куда я буду поступать?» — это острый вопрос для любого подростка, из деревни или нет. ЕГЭ приближается, и ты думаешь: «Я сейчас сделаю неправильный выбор, и от этого зависит вся моя жизнь».

Спойлер: это не так, друзья. Если вы подросток и смотрите это видео, не переживайте, все потом можно поменять.

Мне было интересно узнать, как  обстоят дела у школьников в деревне. С одной стороны, у тебя интернет, ты можешь весь мир увидеть. С другой стороны — у тебя туалет на улице и до сих пор газа нет. Ни для кого не секрет, что у нас в деревнях до сих пор не проведен газ. Это не глухие деревни, они находятся в часе езды от Москвы. Вы их можете видеть вдоль дорог, когда едете на машине, автобусе или даже поезде. Их куча. И мы случайным образом выбирали, куда поедем. Нам помогал фонд «Учитель для России», сейчас фонд называется «Новый учитель». У нас был очень ограниченный бюджет, мы не везде могли доехать. Ездили я и Эля Петрова, драматург.

Я приезжал в школу в деревню, общался с подростками. Я и сам жил в деревне, поэтому мне было интересно, как сейчас там. И сделал много открытий. 

— Как вы разговаривали с подростками?

— Я приходил и говорил: я буду делать спектакль в Москве, хотите что-нибудь рассказать про свою жизнь? Кто хотел, с тем я общался либо индивидуально, либо в группе. 

Егор Перегудов придумал на билете сделать QR-код, который можно отсканировать и перевести денег выше стоимости билета. Деньги идут в фонд, копятся. Когда набиралась достаточная сумма, мы брали подростков из какой-нибудь деревни и привозили в Москву. Часто бывает, что ребенок, который живет в 100 километрах от Москвы, никогда не в ней не был. Парень мне говорит: «Есть же плацкарты, там лежать можно». 

Ребята приезжали в Москву, смотрели спектакль, обсуждали его вместе с московскими школьниками. Оказывалось, что у них много общего. 

«Сколько ты добираешься до школы?»

«Я еду в школу в другой деревне, 12 километров».

«О, а я столько же еду до гимназии на метро!»

Или происходит перевертыш. Девочка из гимназии говорит девочке из школы в деревне:

«Ого, у тебя синие волосы! Мне в гимназии не разрешают, мы ходим в форме, а вам можно?»

«Да, у меня еще и висок выбрит». 

Это интересно, потому что в моем детстве было наоборот: городские могли себе позволить цветные волосы, а деревенские — нет. 

Спектакль «Деревня и я» не является социальным театром.Это документальный спектакль, два актера рассказывают реальные истории. Но он имеет дополнительное поле, где происходят социальные изменения! Встреча деревенских и городских ребят, которые могут выпить чай, съесть сушку и вместе что-то обсудить, это уже круто. 

О спектакле «День закрытых дверей»  

— В Театре наций у вас идёт спектакль «День закрытых дверей» — по рассказам подростков из колоний. 

— Я ездил в воспитательные колонии — в Архангельскую, в Томскую. Архангельская — для мальчиков, Томская — для девочек. Я общался с подростками. Каково оказаться в тюрьме во время, когда ты максимально свободолюбив, открыт и должен влюбляться, учиться, находить новые открытия в жизни? Что ты чувствуешь? Что думаешь по поводу своего преступления? Каким видишь свое будущее? Мне всё это было интересно. Мы с ними общались. То, что ребята рассказали, стало основой спектакля, который мы играем. 

— Что с вами происходит после этого? Я сама ездила на сложные интервью. И помню, как возвращалась домой, могла только лечь и отвернуться к стенке — такое было внутреннее опустошение. И от боли, которая опосредованно через меня прошла, и от какой-то невозможности что-то исправить, открутить время назад.

— Открутить время назад нельзя, но что-то сделать можно. Понятно, что такие встречи требуют сил, физических и эмоциональных. Но ты испытываешь счастье, потому что видишь: можно что-то менять. 

Когда я был в мальчишеской колонии, один парень из Питера, Макс, рассказал, что они с девушкой хотели прийти на наш спектакль, но не попали. Я сказал: «Дай мне контакты своей девушки, я с ней свяжусь и свожу ее бесплатно на спектакль. Это будет привет такой от тебя». Я сводил ее вместе с сестрой к нам на спектакль. Это был подарок от Макса. Когда он вышел, они уже вместе пришли на спектакль. Мы до сих пор дружим, общаемся.

Возможность что-то дать в мир для ребят из колонии ценная. Здорово, что я могу их близких сводить на спектакль, например.

— И вы с ними общение поддерживаете? 

— Да, я всем даю свой телефон. Когда они выходят, могут мне написать. Мы списываемся, общаемся. 

— Расскажите, с кем еще у вас получается поддерживать отношения? 

— С ребятами из колонии, с ребятами из детдомов, со всеми, кто хочет. Это же самое важное. Я даю свой телефон, а дальше — хочешь, пиши, не хочешь, не пиши. 

— Откуда у вас на это ресурс? 

— Ну, так это круто же, нет?

У меня мало времени, я отвечу не сразу, могу отвечать месяц. Да, это может казаться сложным, но количество энергии и любви, благодарности, которую ты получишь от человека, которому ты уделил внимание — гигантское. Ты чувствуешь, что не зря жизнь живешь, делаешь полезное. Вообще это насыщает больше, чем ты тратишь.

О спектакле «Квадрат»

— Расскажите про «Квадрат». 

— «Квадрат» — это спектакль про 90-е. Он документальный, основан на воспоминаниях — как моих собственных, так и друзей и одноклассников. 

На этом спектакле зрители могут танцевать. Идет документальный кусок — потом танцы. Сцена — танцпол, вокруг которого зрители сидят квадратом. Можно выходить в центр и танцевать брейк-данс, или что хочешь. 

— Что там была за история с оружием? 

— Подросток, мой друг, пришел в класс и хотел убить своего одноклассника, который его травил. Этого не случилось, потому что тот заболел — случайность спасла. Попал в больницу, поэтому они не встретились. 

Потом друг разрядил этот самострел в забор и все. Самострел в спектакле настоящий — тот, из которого мог быть убит человек.

— Он его просто унес домой? 

— Да, в сарай. 

Я думаю, что это всегда происходило в школах. Сейчас медиаполе об этом говорит много, поэтому мы про такие случаи знаем. В школах всегда была травля. 

Мне кажется, нынешние подростки менее жесткие, чем мое поколение. Даже в плане травли. У меня дважды был нос сломан. В 90-е в моем районе тебя просто могли убить, когда ты шел вечером домой. 

Поэтому мне кажется, что нынешнее поколение людей гуманнее, вопреки всей жести, которая творится в мире. Я хочу верить в это. И я верю в подростков нынешних. Мне кажется, что они реально умнее, чище и лучше нас. 

«Если вы травите других — с вами что-то не в порядке, обратитесь за помощью»

— О чем бы вы сказали подросткам? Я думаю, что нас смотрят подростки, которых травят. И те, которые травят.

— Если вы травите кого-то, обратитесь за помощью. С вами что-то не в порядке. Когда вы объединяетесь, чтобы кого-то унижать, это проявление слабости, а не силы. То есть вы свои потребности в любви и понимании закрываете через изощренный способ самоутвердиться. Постарайтесь перестать делать то, что вы делаете. Возможно, вам нужна помощь в этом. 

Должно быть вмешательство либо учителя, либо директора, психолога, родителя. Перевод в другую школу, другой класс и так далее. Есть телефоны кризисной поддержки. 

Но я из 90-х…

— В 90-е некуда было обратиться за помощью. 

— Были старшие пацаны. Меня во дворе гопники могли избить, могли камнем кинуть, для них это было развлечение такое. 

В подъезде нас жило три Димы: я, Дима Скрипач из «Квадрата» и еще один. Он был старше нас на несколько лет, крепкий. Узнав, что во дворе меня травят, Дима сказал: «Не бойся, пойдем». У него было две собаки, он собирался с ними погулять и позвал меня с собой. И мы выходим вместе, на улице стоит толпа, которая мне угрожала. И Дима говорит: «Ты не должен их бояться». Он показал им, что я под защитой. И научил меня, что даже если страшно, надо идти всё равно. И всё, меня больше не трогали. 

Помню, как Дима поймал пацана, который сжег дверной звонок моим соседям. И говорит: «Ты знаешь, кто там живёт? Они бедно живут, трое детей, отец пьет. Хочешь сжечь им звонок? Давай, жги». Парню стало стыдно, звонки он больше не жег. 

В наше время старший пацан мог впрячься, потому что происходит то, что нечестно, несправедливо и так далее. Не всегда так бывает. Просто мне вот повезло, у меня так было. 

Если можете к родителям обратиться, обратитесь лучше к ним. Или, может быть, есть какой-то старший товарищ. 

Возвращаясь к проекту «Бардак», где мы с работаем с ребятами из детских домов — становимся старшими друзьями, которым можно рассказать о своих проблемах.

— Травля, показанная в спектакле «Квадрат», как-то продолжилась или закончилась? Узнал мальчик, что ему… 

— Нет, тот, которого чуть не убили, так об этом и не узнал. А Серёга все родителям рассказал, его перевели в другую школу. Это самый действенный способ прекратить буллинг — просто перейти в другое место.

— К сожалению, если уже возникла ситуация травли, очень сложно ее остановить. 

— Как правило, эти ситуации сложносочинённые. Не так, как показывают в кино: злой парень, капитан футбольной команды — задира, у него есть прихвостни, и вот они… В жизни все сложнее. У нас была учительница, которая санкционировала травлю ученицы. Девочка ей не нравилась, она ее травила. Та договорилась с завучами, что она на этот предмет будет ходить к другому преподавателю. Но та через детей, вне своих уроков, все равно ее травила.

— Травля чаще всего существует там, где есть взрослый, кто это или поощряет, или не замечает. 

— Причем учитель живет в другой системе координат. Например, для учителя задира — это хороший парень. Он вовремя сдает деньги на нужды класса, активист, учится хорошо. В спектакле «Поиск продолжается» это проговаривается. А тот, кого травят — плохо учится, читает книжки на уроках, замкнутый. Мол, ты сам виноват, надо что-то делать с собой. А что тебя в унитаз макают головой — уже деталь.

Поэтому, если вы учитель, пожалуйста, будьте внимательны. 

Хотя учителям тоже непросто. Травят учителей, бывает. 

— Сейчас волна в социальных сетях — сильно растет агрессия против учителей. 

— Потому что опять у подростка есть инструментарий. Сейчас время такое. Ты можешь написать донос. Это социально одобряемый путь, к сожалению. 

Ученик пишет донос на учительницу, которая ему не нравится. И без каких бы то ни было доказательств, просто с чужих слов, начинается проверка, ее увольняют. 

Поэтому проще всего — «пишите по собственному желанию». Вот и инструмент для нечестного подростка. 

И в другую сторону это работает. Вопиющий случай: учитель пишет донос на свои учеников, что они что-то…

— Говорили, писали. 

— И вот 17-летних подростков отправляют в СИЗО. 

Если мы легализуем доносничество, это приведет к чудовищным последствиям в близком будущем. Потому что это станет инструментом… Мы все это уже проходили. У соседа дача на удобном участке. Донос, он уехал, дача свободна. Я утрирую, но, к сожалению, это ведет в никуда. Единственный путь — диалог. <…>

«Какая “Золотая маска”? Мне детдомовский пацан подарил свою шапку!»

— Насколько режиссеру важно иметь свой актерский опыт?

— Мне нравится, когда я играю сам. Я учился у Юрия Михайловича Красовского. Первый год обучения в его мастерской ты учишься как актер, чтобы понимать на своей шкуре, что это такое. Потом актерский и режиссерский курс учатся вместе. Это была классная схема, мне она нравилась. Мы как режиссеры получили дополнительный инструмент. 

— Ну, и вы много снимались. 

— Нет. Я снимался в нескольких сериалах по фану, когда был студентом или сразу после выпуска. Потому что это прикольно. «Ничего себе, я в “Улицах разбитых фонарей” снялся». А-а-а! Мне кажется, это детский заход в плане «я видел этих людей по телеку, а теперь снимаюсь с ними». 

— Мне кажется, это всё равно здорово. И я хотела спросить в этой связи про признание, награды, премии. Вы говорите, что они наоборот тянут вниз: заставляют бояться чему-то не соответствовать… Мне кажется, каждому человеку хочется, чтобы было какое-то измерение общественного признания. «А вы кто? Я лауреат золотой маски». 

— У всех разная система ценностей. Важно и приятно, когда тебя признали. Но кто признал и за что? Я панк, мне все равно, если честно.

— А что важно для панка?

— Важно честно поговорить о чем-то. Для меня важнее, когда мужчина подошел и сказал: «Я вообще в театр не хожу, первый раз пришел, поплакал и понял, что спектакль — про меня». 

Я до и после спектакля люблю говорить со зрителями, общаться, спрашивать, что им понравилось. Мне ценнее, когда парень из детдома после спектакля подарил мне свою шапку. Сказал: «Дядь Дим, забери». Какая «Золотая маска»? Детдомовский пацан подарил мне свою шапку! 

Мне ценна поддержка людей. То, что человек ходит на спектакль девять раз! Ко мне после спектакля «2007» в Маяковке девушка подошла и сказала: я девятый раз здесь. Человеку хочется пересматривать, он испытывает эмоции, какой-то смысл ловит, его спасает этот спектакль, он идет на него за поддержкой. И это важнее наград. Хотя награды приятные. 

«Дочь в три года начала задавать вопросы о жизни и смерти»

— Вы говорите, что спите четыре часа. Как выглядит ваш день? 

— Мутно, мутно выглядит (смеется). Приезжаем на подкасты, болтаем, потом что-то в театре репетируем. 

— Помню, вы в каком-то интервью говорили, что на ночь поедете в театр писать пьесу. 

— Да. Ночью пишешь, отвечаешь на сообщения, готовишься к репетиции, на следующий день утром встаешь, — у меня маленькая дочь, — ведешь в сад, потом опять готовишься к репетиции, может быть, часок спишь дополнительно.

Идешь на  одну репетицию, потом на вторую, вечером играешь спектакль или едешь ночью в поезде в другой город. Я много езжу. В поезде опять работаешь. Короче, есть большой риск не успеть. Поэтому хочешь успеть всё.

— А как при этом семья? Вас же часто нет дома. 

— Тяжело. Сейчас у нас особенно сложный период.

— У вас с дочкой есть какие-то традиции? 

— У нас есть традиции, о которых я не буду говорить, потому что это наш секрет. 

Есть места, куда мы любим ходить. Мы можем вместе поиграть в приставку. С мамой она не играет. Мы сочиняем стихи, играем в рифмы — когда говоришь слово, надо придумать рифму. 

— Она в три года знала «быть или не быть»…

— Понятно, что дочь живет за кулисами. Классно, что у нее театральное восприятие мира. Ее волнуют вопросы жизни и смерти, она в три года  начала их задавать. 

В театре на Литейном в Питере идет спектакль «Звёздные псы», посвященный собакам-космонавтам. Дочка приходила на репетицию. Собаки в спектакле погибают. Дочь меня толкает и говорит: «Смотри, актер, который погиб, вышел и в зрительный зал сел. Видишь, он жив на самом деле!»

— Папа, не волнуйся…

— И это классная штука, потому что для нее мир сейчас вот такой. Смерть есть, но это не финальная точка, а лишь переход в какое-то другое измерение. 

— А как вы понимаете смерть? 

— Не знаю. Я пока не умер, поэтому мне сложно об этом говорить. У меня не опыт, а фантазия. 

— Вы верите, что будет жизнь после смерти? 

— Хочу верить в это. Наверное, мы все хотим в это верить так или иначе. Просто в разных формах представляем эту жизнь. С другой стороны, отвечать придется, что натворил каких-то дел. Умереть — это большая ответственность. 

Три спектакля, которые нужно посмотреть каждому подростку

«Поиск продолжается». Театр Маяковского, Дмитрий Крестьянкин

Редкий спектакль можно рекомендовать вообще всем подросткам, всех возрастов и музыкальных вкусов. Спектакль «Поиск продолжается» — именно такой: его важно посмотреть каждой семье, чтобы потом говорить, думать, обсуждать.

Сюжет спектакль не выдуман — за каждой из трех историй стоят реальные случаи, когда подростки ушли из дома. Конфликт с девушкой. Обман в интернете. Буллинг в классе. Что было за несколько дней до того, как в поисково-спасательный отряд «ЛизаАлерт» позвонили обезумевшие от ужаса родители с просьбой помочь найти подростка.

Все диалоги, все ситуации, вся боль — из нашей настоящей жизни, все это, возможно, происходит с одноклассником подростка. Люди исчезают не когда они физически пропали и их ищут по всему городу. Люди исчезают, когда мы перестаем разговаривать. Когда все общение сводится к «все нормально», «нет, у нас не было конфликтов», «да, было все хорошо, обычно, нормально, как у всех». Это  главная мысль спектакля.

После спектакля подростки говорят: «Вы поняли все про меня»…

«Деревня и я». РАМТ, Дмитрий Крестьянкин

Документальный спектакль построен на рассказах и монологах подростков, которые живут в деревнях и рассказывают о своей жизни. «Изначально мы хотели, чтобы ребята из деревень могли выйти на столичную сцену и лично рассказать о себе и о своей жизни. Но пока этот замысел неосуществим в силу финансовых обстоятельств. Очень надеюсь, что в будущем мы сможем реализовать и это», — говорит Дмитрий Крестьянкин. Этот пронзительный спектакль, великолепная игра Нелли Уваровой и Сергея Печенкина позволяют каждому подростку и взрослому увидеть, чем живет сегодня школьник в селе и заглянуть в глубину своей души, узнавая новое и важное о самих себе. 

«Восьмиклассница». Театр Маяковского, Дмитрий Крестьянкин, Иван Куркин

Спектакль-форум — зрители сами решают, как по-другому могла бы сложиться история восьмиклассницы Наты, к которой стал проявлять нездоровое внимание учитель физкультуры.  40 минут мы смотрим на игру актеров, а дальше зрители начинают обсуждать, думать, говорить. Острые сцены проигрываются заново. Еще и еще раз. А если бы так? А если так?

Это тоже документальный театр: в основе сценария лежат рассказы и интервью реальных подростков, которые Дмитрий с коллегами собирает в поездках по России. Нет выдумки, нет авторского сюжета — только самый живой опыт и живая жизнь. Туго сбить в спектакле всю правду жизни подростка («чтоб можно ложкой было есть»), правду такую, что подросток точно узнает себя, родителей, окружающих, и пока он застынет в этом понимании «это про меня», начать говорить с ним бережно, чтобы он сам понял, за что держаться и на какой свет идти — это формула спектаклей Дмитрий Крестьянкина.