Если хочешь Царства Небесного, нужно возвращаться в Россию – история жизни протоиерея Михаила Резина

Протоиерей Михаил Резин хорошо известен православным людям как один из самых социально активных священников. О его работе с подростками, реабилитационных программах не раз писали разные православные СМИ. В этом интервью он рассказывает о своей жизни, о детстве, о приходе к Богу, о том, почему вернулся из Германии, как начинал свое священническое служение.

Протоиерей Михаил Резин родился 1 февраля 1951 года в Самарканде. В 1961 году семья переехала в Воткинск. Окончил машиностроительный техникум. В 1970-1972 годах служил в армии, в 1972-м поступил на исторический факультет Пермского университета. По семейным обстоятельствам перевелся в Уральский университет, окончил там заочное отделение, преподавал в школе.

Писал прозу, в 1988 году заочно окончил Литературный институт. Публиковался в «Юности», вышло несколько книг. С 1988 года – член Союза писателей СССР.

В 1991-м уехал с семьей в Германию, в 1992-м вернулся. 19 апреля 1992 года рукоположен в диаконы, 26 апреля – в священники, назначен настоятелем Знаменского собора в городе Ардатове Нижегородской области.

С 1992 года окормляет местную колонию (до 2011 года для несовершеннолетних, а с 2011-го – женскую взрослую). Летом организует детские палаточные лагеря. У отца Михаила 6 детей и четверо внуков.

Фото: pereprava.org

Фото: pereprava.org

– Отец Михаил, вы росли в неверующей семье?

– Да, родители мои, как и почти все советские люди, были совсем не религиозны, не интересовались этим. Но до школы я много времени проводил у бабушки в Воткинске (а родители тогда жили в Самарканде, там я и родился, и в школу пошел), и она меня крестила. Зимой! Я этого не помню, мне тогда три года было, но бабушка часто цитировала мои слова, сказанные после крещения: «Окаянный поп заморозил меня». А вообще сколько себя помню, никогда плохо о вере, о Церкви не говорил, был у меня какой-то внутренний пиетет.

Я рано заинтересовался мировоззренческими проблемами. Мама много читала и мне привила любовь к книгам, одно время книги были для меня главным в жизни, даже главнее, чем общение со сверстниками. Родители давали мне деньги на завтраки и обеды, а я старался их экономить и на сэкономленные деньги покупал книги в киоске «Союзпечать», мимо которого проходил по дороге из дома в школу и обратно. (Это уже в Воткинске было – родители вернулись туда в 1961 году, когда я заканчивал 4-й класс).

Там не только периодика продавалась, но и книги, киоскерша меня знала, говорила: «Миша, нам новые книги привезли». Помню, купил там «Короля Матиуша Первого» Януша Корчака, «Республику ШКИД», а книга Сельмы Лагерлеф «Путешествие Нильса с дикими гусями», тоже купленная в этом киоске, до сих пор сохранилась в моей домашней библиотеке. Читал днем, вечером и даже ночью – под одеялом, с фонариком, чтобы родители не увидели. Такие вот университеты!

Ну а непосредственно к мировоззренческим проблемам меня подвела фантастика, прежде всего, Жюль Верн. К проблемам времени и пространства – задумался я, почему всё проходит и как это несправедливо, ведь есть замечательные вещи, которые не должны проходить. Думал, наблюдал и поражался несправедливости жизни.

Когда уже учился в машиностроительном техникуме, мне в книжном магазине попался четырехтомник Эйнштейна: научные работы, очерки, философские размышления. Купил. Естественно, то, что касалось высшей математики и высшей физики, было мне недоступно, а вот какие-то мировоззренческие вещи я впитал, и чтобы до конца разобраться с временем и его сущностью, решил поступать туда, где я мог бы продвинуться в решении этого вопроса. В справочнике для поступающих в вузы посмотрел, какие есть ближайшие институты, оказалось, что ближе всего в Свердловске (так тогда назывался Екатеринбург), Уральский политехнический институт, факультет физики высоких энергий.

Взялся за физику, подтянул ее с четверки на пятерку (все удивлялись!), собрался уезжать, но тут на семейном совете отец твердо сказал мне: «Ты никуда не поедешь, пока у тебя не будет диплома о среднем техническом образовании, чтобы ты смог заработать на кусок хлеба, когда твои фантазии тебе надоедят». Я был разочарован, но поскольку материально еще зависел от родителей, не мог не подчиниться. В качестве моральной компенсации они мне разрешили съездить к тете в Самарканд, в места детства.

Техникум закончил и попал по распределению в город Рубцовск Алтайского края, на машиностроительный завод. Проработал там недолго, вскоре меня призвали в армию. Это был 1970 год. Служил в войсках ПВО под Хабаровском, об этом времени у меня много как негативных, так и ярких воспоминаний. Негативные воспоминания – дедовщина, которая и тогда процветала, а позитивные – дальневосточные сопки (необыкновенная природа!) и, конечно, сам командный пункт, который находился глубоко под землей, мы туда спускались на дежурство. Я по специальности был шифровальщик, составлял коды и принимал их, мы занимались сопровождением самолетов.

Еще в армии понял, что физически время нам неподвластно, машина времени – утопия, и решил заняться историей, потому что она тоже имеет отношение к времени. В 1972 году демобилизовался и поступил в Пермский университет на истфак, тем же летом поехал на север Пермского края в археологическую экспедицию. А рядом с нашими раскопками… Был такой безумный проект поворота северных рек. Какие вокруг этого шли споры, многие помнят, как помнят и то, что в итоге он не был осуществлен, но мало кто знает, что его начали осуществлять и как именно. Сейчас расскажу.

Русло для этих рек решено было проделать при помощи малых ядерных взрывов. И наши раскопки проводились неподалеку от одного из ядерных кратеров – там за несколько лет до нашего приезда произвели такой взрыв. Руководитель группы предупреждал нас, чтобы мы не вздумали туда ходить, что это опасно, но молодые были, безрассудные, не вняли и пошли. Не все, а человек пять или шесть.

Меня поразил вид этого кратера: озеро ядовито-синей воды, в центре небольшой островок, а берега озера представляли собой сдвинутую титаническими силами землю с деревьями, корнями, холмами. Мы ужаснулись, увидев, к каким последствиям приводит даже малое применение ядерного оружия.

Слава Богу, поход на нас не отразился: волосы и зубы не выпали, дети у всех родились.

Потом по семейным обстоятельствам надо было съездить к родителям в Воткинск, после поездки мы с женой (женился я на однокурснице после первого курса) перевелись в Уральский университет, тоже на истфак. Я продолжил учебу на заочном отделении, потому что у нас уже родилась дочь, надо было зарабатывать деньги, а матушка – на дневном.

Фото: Игорь и Лариса Ширяевы, «Интересный мир»/interesmir.ru

Фото: Игорь и Лариса Ширяевы, «Интересный мир»/interesmir.ru

– Учеба на истфаке помогла вам задуматься о Боге?

– И история к этому подводила, и русская классика: Достоевский, Лесков. В моих богословских поисках мне помогал мой друг поэт Владимир Данчук, уже почивший. А в 1979 году друг за другом умерли мои бабушка, мама и отец, и тогда я осознал, как всё в этом мире зыбко. После смерти моих родителей мы переехали в Воткинск.

В Свердловске я преподавал в художественном училище экономику, этику и историю с обществоведением, а также работал освобожденным секретарем комсомольской организации, меня планировали продвигать дальше по партийной линии, но я к тому времени окончательно разочаровался в коммунистических идеях и в партию вступать отказался. «Как? Мы в вас ошиблись?» – разочарованно спросил меня парторг. «Возможно, – сказал я, – но в партию вступать не буду. До свидания». И уехал в Воткинск.

Очень красивый город: на берегу пруда, окруженный хвойными лесами! Родина Чайковского, в прошлом году исполнилось 175 лет со дня его рождения, мы с матушкой были там накануне юбилейных торжеств.

Взяли меня преподавателем истории в вечернюю школу, которая находилась рядом с усадьбой Чайковского. Деревянная была школа, с печным отоплением и, главное, с семейной обстановкой. Приняли меня преподаватели по-отцовски и по-матерински, директор, белорусский партизан, позвал в кабинет, говорит: «Давайте, Михаил Семенович, знакомиться». Достает из сейфа бутылку, выпили мы грамм по сто, он рассказал о партизанских буднях, меня о жизни расспрашивал. Проработал я там до 1986 года, потом КГБ стал наступать на пятки, пришлось уйти.

– Из-за того, что ходили в церковь?

Да. Казалось бы, перестройка, гласность, но в 1986 году меня пригласили в Воткинский отдел КГБ и сказали: «Михаил Семенович, ваша работа преподавателем истории несовместима с посещением храма. Это политический предмет, мы обязаны следить за порядком. Сделайте выбор».

Я попытался возразить, что есть закон о свободе совести, и там ничего не сказано о том, что какая-то работа несовместима с верой. «Ну, закон законом, а практика такова, – ответили мне. – Мы не можем вас уволить, но неприятности в коллективе будут. Будут внеплановые проверки, достаточно частые, сотрудники будут от этого страдать, даже не зная, что причина этих частых проверок – вы». «Хорошо, – сказал я, – чтобы у коллег не было неприятностей, уйду». И ушел в газету.

Я к тому времени уже писал прозу, даже книжка рассказов вышла в ижевском издательстве, учился заочно в Литинституте, на семинаре у Владимира Амлинского, поэтому в многотиражку меня взяли охотно, но проработал я там только год. Слежка продолжалась, и когда мой однокурсник дал одной девушке Бердяева (а Бердяев был запрещенным автором), всех стали по очереди вызывать. Я на случай обыска дал священнику, которому доверял, на сохранение бывшие у меня книги русских религиозных философов: Бердяева, Лосского, Шестова, Ильина. И этот священник доложил в органы! Я был потрясен.

Меня вызывают и говорят: мы в курсе, что вы дали ваши религиозные книги такому-то. За это уже не сажали, но мне посоветовали переехать в Ижевск, даже помогли обменять квартиру, и я с испорченным настроением переехал. В Ижевске преподавал в строительном училище.

Жена у меня немка, тогда как раз советским немцам разрешили ездить к родственникам, она в 1990 году съездила в Германию, вернулась с полными сумками подарков, говорит: «Там вообще другой мир, есть что есть и во что одеться». А вы помните 1990 год у нас? Пустые прилавки, карточки.

«Поехали, – уговаривала меня жена, – хотя бы на время». Для меня тяжело было принять это решение. Я уже закончил Литинститут, вышло три моих книги, в том числе сборник рассказов в «Молодой гвардии», в «Юности» напечатали мою повесть «Бегство талой воды» – авангардистскую, в стиле потока сознания, на одном дыхании написал, и до сих пор мне кажется, что неплохо получилось, – в ижевском издательстве готовился к выходу большой сборник моей прозы (он был в наборе, но когда мы уехали в Германию, книгу рассыпали). Кроме того, в ижевском храме мне уже предложили принять священство. В общем, никакого желания уезжать не было, но и жену я понимал: у нас к тому времени четверо детей было, а кругом такая разруха…

Фото: vyksa-eparhia.ru

Фото: vyksa-eparhia.ru

Когда учился в Литинституте и соответственно несколько раз в году бывал в Москве, я, едва там выдавался свободный день, ехал в Троице-Сергиеву лавру, окормлялся у отца Кирилла (Павлова). Конечно, когда встал вопрос о Германии, я поехал к нему советоваться. «Можно съездить, – сказал отец Кирилл. – Но возвращайтесь». Тогда еще не было приватизации, и если ты уезжал на ПМЖ, жилье переходило государству. Я перед отъездом пришел в местное отделение Союза писателей, говорю: «У меня есть две комнаты, отдаю их вам с тем, что когда мы вернемся, вы их нам сможете вернуть». Они согласились, подписали договор, и весной 1991 года мы уехали в Германию.

Прилетели в Гамбург, оттуда нас повезли в Saarland в небольшой лагерь для переселенцев. Встретили нас в Германии замечательно. У них там великолепно разработана программа приема переселенцев: обеспечивают жильем, дают большие пособия на детей, Красный крест тоже в этом участвует.

В материальном и в бытовом смысле всё было замечательно, но в духовном мне сразу стало душно: православных храмов кот наплакал, ближайший в трехстах километрах. Раньше это был лютеранский храм, потом его переделали: часть в католический храм, а часть в православный. Служил там сербский священник, в этом храме мы крестили нашу дочь Иулианию, которая родилась уже в Германии.

Телеграфировал отцу Кириллу, что не могу – тяжело, душно, – поехал в Дюссельдорф к архиепископу Лонгину. Сначала написал ему, позвонил, а он сказал: приезжайте.

– А что отец Кирилл вам ответил?

– Отец Кирилл еще перед нашим отъездом сказал: «Вы сможете вернуться только тогда, когда у вас будут деньги на жилье. Без денег не возвращайтесь». Теперь я понимаю, какой это был мудрый наказ. Уповать только на приходское жилье… Монаху, наверное, можно, а семейному священнику надо иметь пусть скромное, но свое.

– Вы же тогда еще не были священником.

– Не был, но уже всерьез об этом думал. В 1991 году в Елоховский собор привезли вновь обретенные мощи Серафима Саровского, а мы в это время, уже готовясь к отъезду, жили в Москве у друзей, как раз на «Бауманской», недалеко от собора, я не раз ходил к мощам, молился преподобному, и там у меня окончательно созрело желание стать священником. Приехал к отцу Кириллу, он сказал, что мысль хорошая, но вернуться из Германии мы сможем, только когда у нас будут деньги на жилье. И это, повторяю, был очень мудрый совет. Теперь, после почти 24 лет служения, я это понимаю.

– А о том, чтобы принять сан в Германии и остаться там служить, вы не думали?

– Нет, хотя мне это предлагали. Не владыка Лонгин. Он меня встретил очень тепло, узнав, что я хочу причаститься, отслужил литургию, хотя в тот день служить не планировал, а когда я ему рассказал, что мечтаю вернуться в Россию, всячески отговаривал: «Галопирующая инфляция, всё разваливается, страна на грани гражданской войны, а ты хочешь туда вернуться с семьей. Подумай!» Но о рукоположении не говорил.

Предложил мне рукоположение владыка Марк, епископ Берлинско-Германский и Великобританский, зарубежник. На Рождество я поехал к нему в Мюнхен, в монастырь преподобного Иова Почаевского. Замечательный человек, немец, он прекрасно говорит по-русски, очень много сделал для объединения Русской Зарубежной Церкви и нашей, и когда это произошло, в 2007 году, я был в Мюнхене и впервые причащался вместе с зарубежниками. А в бытность в Германии я несколько раз бывал у него, жил в монастыре.

В первую нашу встречу тоже поделился с ним своей мечтой о возвращении, он сказал: «Рискованное решение. Хотите быть священником – давайте я вас рукоположу». Я говорю: «А Россия? Там нужнее. Здесь-то всё нормально». Владыка возразил: «В духовном плане далеко не всё нормально. Не буду препятствовать, раз вас духовник благословил, но если сочтете нужным остаться и послужить здесь, я вас рукоположу».

Фото: pravsarov.su

Фото: pravsarov.su

Но у меня ни на секунду не было сомнений, что надо возвращаться. Именно в Германии я на онтологическом уровне ощутил тщету материального благополучия. За два года много поездил по стране, был в Бонне, Дюссельдорфе, Мюнхене, Франкфурте-на-Майне. Действительно рай на земле. Но еще в первые дни в Германии, когда я сидел во дворе нашего дома для переселенцев – был чудный летний вечер, закат, – во двор вышла одна из переселенок, пожилая немка из Казахстана, и, не обращая на меня внимания, сказала: «Да, если хочешь обрести рай на земле, надо приехать в Германию, а если хочешь Царства Небесного, нужно возвращаться в Россию». Не мне сказала, а себе, я просто рядом сидел, услышал, и так глубоко запали мне в душу эти слова, что стали моей путеводной звездой до самого нашего возвращения в Россию.

К 1992 году скопили мы деньжат (а там на детей потрясающие пособия выплачивают!), звоню друзьям в Россию, прошу их передать отцу Кириллу, что деньги есть. Стал готовиться к возвращению, владыка Лонгин помог с транспортом, я собирал на свалках вещи, которые пригодятся мне на сельском приходе, а я готов был служить в любой глуши. В России к тому времени у нас никого из близких не осталось – у жены мама умерла в Красноуральске, а сестра и отец эмигрировали в Германию, мой младший брат переехал на Кавказ. И я написал своему приятелю по Литинституту Володе Чугунову, с которым мы вместе занимались в семинаре у Амлинского и жили в одной комнате в общежитии. Он уже принял сан, и я попросил его поговорить с митрополитом Николаем (Кутеповым). Он ответил: «Приезжай, владыка готов тебя принять».

Великим постом я приехал в Нижний Новгород (один приехал, без семьи), владыка Николай меня принял, выслушал и говорит: «Я поддерживаю ваше желание жить и служить в России, здесь идет постоянная духовная брань». На Вход Господень в Иерусалим он меня рукоположил в диаконы, а через неделю, на Пасху, 26 апреля 1992 года, в священники. Это большая редкость, чтобы рукополагали на Пасху, но владыка Николай так решил.

Прошло еще две недели, и он спрашивает: «Ну, отец Михаил, куда тебя направить?» – «Не знаю, владыка, – говорю, – куда направите». – «Есть Ардатов. Поедешь смотреть?». – «Нет, смотреть не поеду. Если благословите, поеду служить». – «Хорошо. Где матушка?» – «Еще в Германии». – «Пусть приезжает».

Если меня можно назвать немножко сумасшедшим, то матушка у меня героиня. Из сытой и благополучной Германии, из прекрасного места, от прекрасных денежных выплат, она с пятью детьми приехала в разоренную Россию, понимая, сколько материальных и бытовых трудностей ее здесь ждет.

Приехали они поездом, и мы вместе поехали в Ардатов. Нас встречают прихожане, староста, говорят, что храма нет (там, где был собор, теперь цех оборонного завода «Сапфир»), а есть молитвенная комната на втором этаже бывшей детской библиотеки, метров 70-80, и в этой комнате мне предстоит служить, может быть, многие годы.

Деньги у нас были, но недостаточно для того, чтобы купить более-менее приличное жилье. Приход выделил нам домик с размороженным отоплением, без водопровода, без удобств, две комнаты, большая и маленькая, и кухня. Въезжаем и начинаем жить. Матушка, конечно, в шоке, который длится не одну неделю, я приступаю к руководству приходом, который только формируется, не имея средств для развития.

На следующую Пасху, в 1993 году, крестный ход проходит со второго этажа на первый, через год тоже, а вот в конце 1994 года нам неожиданно передали здание собора, потому что местный отдел культуры признал его культурным памятником и стал взимать с завода плату. А заводы тогда, как вы помните, трещали по швам, разрушались, вот руководство завода и решило отдать здание нам. Ни куполов, ни колокольни, внутри станки, штук 20, проход через алтарь, туалет прямо в храме… Собираем по прихожанам деньги, платим рабочим наличными, и они в течение месяца всё демонтируют, выносят, здание освобождается. Полная разруха.

Еду к Борису Ефимовичу Немцову, Царство ему Небесное, губернатору Нижегородской области, говорю: надо помочь храму в Ардатове. Он выделил из бюджета 50 миллионов рублей, деньги по тем временам небольшие, но они нам помогли стартовать: мы купили железо, кирпичи, стали восстанавливать. Никто не мог предположить, что уже к зиме 1995 года будет великое освящение придела Николая Чудотворца.

В Нижегородской области был только один кран, который мог поднять купола и кресты. В Кстове.

Нам этот кран выделили на три дня, мы опять прошли с шапками по прихожанам, чтобы заплатить крановщику, и вот декабрьским вечером он, вопреки технике безопасности, поднимает последний купол, и вдруг в небе сверкнули две молнии. В декабре!

Прихожане попадали на колени. Мы все восприняли это как знамение, и с той поры восстановление храма пошло быстрее. Помогали нам и подростки, отбывающие наказание в местной колонии. Многие из них славно потрудились! Спасибо руководству колонии!

Фото: Игорь и Лариса Ширяевы, «Интересный мир»/interesmir.ru

Фото: Игорь и Лариса Ширяевы, «Интересный мир»/interesmir.ru

Колонию вы сразу стали окормлять? Сегодня священник в тюрьме никого не удивляет, есть и Синодальный, и епархиальные отделы по тюремному служению, а тогда это, наверное, в провинции было в диковинку?

– Конечно. Но меня еще до священства интересовало, почему подростки совершают преступления, даже повесть о подростках в колонии написал – «Отроки». Она была опубликована в конце 80-х, на год раньше, чем получивший очень широкий резонанс роман на ту же тему Леонида Габышева «Одлян, или Воздух свободы».

Кроме того, я понимал, что это нужно, и владыка Николай поддержал мою инициативу. Все в колонии смотрели на меня именно как на диковинку. Стал беседовать с начальником, с сотрудниками, и приняли они меня хотя и настороженно, но тепло. Нравы были гораздо проще, чем сейчас. Тогда можно было попросить, чтобы дали нам 20 ребят, они приходили в храм с конвоирами, действительно много потрудились, помогая нам восстанавливать храм. Многие крестились в храме, иногда сразу по 10-15 человек. С удовольствием ребята шли на работу – бабушки-прихожанки приносили им домашнюю еду, вязаные носочки.

Тогда было очень трудно и с продуктами, и с медикаментами, в колонии чуть ли не до голодных бунтов доходило. Мне приходилось обращаться к местным криминальным авторитетам, чтобы помогли колонии с продуктами, и они помогали: собирали сахар, крупы, консервы, привозили в колонию. А за медикаментами и я, и мой помощник Евгений Панюшкин, теперь тоже священник, ездили в Москву, ходили с сумками по аптекам, нам там давали лекарства с истекавшим сроком годности, а сами аптеки их списывали. Так мы выходили из положения.

Но повторяю: нравы были проще. Парадокс!

Священник в колонии, как вы верно заметили, давно никого не удивляет, на территории колонии есть храм, есть и воцерковленные сотрудники, а вот былой простоты отношений нет, доверительности стало меньше. И заключенных сегодня никто в собор не поведет. Строже всё стало и официоза больше.

С кем-нибудь из подростков вы поддерживаете отношения, переписываетесь?

– Письма писать мало кто из них любит, но многие звонят, иногда приезжают, вспоминаем. Есть у меня наброски об этом, из которых уже можно книгу составить, но для этого мне надо хотя бы неделю посидеть, ни на что другое не отвлекаясь, а где ж время взять?

Значит, литературу не совсем забросили?

– Нет, понемножку пишу. В прошлом году вышла небольшая брошюрка «Шепот неба» о святынях нашего храма.

Успевали ли вы при вашей загруженности заниматься своими детьми?

– Хотелось бы больше времени им уделять. Мало они меня видели. Но мы с матушкой никогда не расходились во взглядах на воспитание, не было у нас никакого непонимания. Никто из детей не ушел в страну далече. В Ардатове остались только сын и дочь, еще один сын и две дочери живут в Нижнем Новгороде и одна дочка в Петербурге, но постоянно перезваниваемся, все приезжают и, что самое главное, все воцерковлены.

Фото: pravsarov.su

Фото: pravsarov.su

И в юности никто не бунтовал, не переставал ходить в церковь?

– Нет. Я думаю, это во многом благодаря тому, что не было изолированного существования семьи священника. Колония – мир закрытый, жители города с ним практически не пересекаются, но с 1994 года я организовывал для детей лагерь «Витязей». Движение «Витязей» создали во Франции в тридцатые года русские эмигранты. Создали, чтобы вдали от родины, которую они покинули не по своей воле, сохранять русские традиции, передавать их своим детям.

В России первые лагеря «Витязей» организовал отец Александр Степанов из Петербурга, и мы сначала присоединились к нему, 4 года проводили свой лагерь совместно с ним на реке Великой, недалеко от Пушкинских гор. Потом, переняв опыт, организовали свой лагерь в часе езды от Ардатова, на Красной речке. Но в последние годы перебрались поближе, в деревню Обход, что в пяти километрах от Ардатова. Там не так красиво, как на Красной речке, но безопасней. А дух сохраняется.

Несколько раз за смену я привожу в лагерь антиминс, служу литургию. Никого не принуждаем – дети из разных семей, не только церковных, – но многие начинают относиться к Церкви с уважением, с интересом. Все мои дети бывали в этих лагерях (старшая дочь, Анжелика, стала главной помощницей, начальницей лагеря), и это, я надеюсь, тоже способствовало тому, что они сохранили веру, остались в Церкви.

Несколько лет назад колонию для несовершеннолетних закрыли, на ее месте открыли женскую взрослую.

Да, причем колонию строгого режима, поэтому сидят там за серьезные преступления: крупные экономические, наркотики, убийства. Много рецидивисток. То есть все женщины в возрасте, с изломанной судьбой. Но среди этой темной массы выделяется человек 30-40 (из четырехсот), которые искренне тянутся к Богу: перестают материться, бросают курить, ходят на ежедневное чтение акафиста, ну и, конечно, исповедуются и причащаются. Всего процентов десять, но они есть.

Работы участниц конкурса рождественского рисунка в женской исправительной колонии. Фото: 52.fsin.su

Работы участниц конкурса рождественского рисунка в женской исправительной колонии. Фото: 52.fsin.su

Пятый год там женская колония, кто-то уже освободился. Как сложились их судьбы?

По-разному. Есть и радости, и огорчения. Вот была помощница старосты храма: опрятная, дисциплинированная, воцерковлялась серьезно. Вышла на волю – через полгода всё по-старому: опять наркотики, получает новый срок, снова попадает в колонию, потом ее переводят в другую. Если не меняется социальная среда, мало кто удерживается от соблазнов вернуться к старому. Поэтому я всем, кому скоро освобождаться, говорю: «Уезжайте подальше от этой среды, от прежней компании, и старайтесь быть ближе к храму, регулярно исповедоваться. Это вас сохранит». И тех, кто решается порвать с прошлым, продолжает тянуться к Богу, действительно сохраняет.

Беседовал Леонид Виноградов

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Священник, который случайно усыновил 10 детей

Интервью с типичным русским священником

Епископ Карасукский Филипп: Я приехал и подумал «Господи, как они тут, бедные, выживают?»

Как служить в регионе, где многие люди живут за чертой бедности, и почему в каждой деревне…

Христос нигде не обещал спокойной жизни

Церковь испытывает определенные трудности в диалоге с внешним миром