“У нас могут быть разные взгляды, но мы все держимся за руки”

|
"У нас был недавно такой случай: семья из одной из стран СНГ, очень обеспеченная, и в ней больной ребенок. Лечение очень дорогостоящее, и деньги в какой-то момент закончились. Мы взяли этот случай, приезжает к нам папа и с порога: "Я знаю, чем вы тут все занимаетесь. Я вообще вам не верю. Бумажки ваши подпишу, но это потому, что жена попросила". Заполнил все документы, оплатили мы лечение этого ребенка. Он заходит к нам в офис, все сидят, на него смотрят. Он встал на колени и говорит: "Простите меня, пожалуйста, за то, что я не верил". Директор фонда "Созидание" Елена Смирнова рассказала главному редактору Правмира Анне Даниловой о том, как, умирая от страха, усыновить ребенка, зачем директору фонду ездить в метро и чем она займется, если государство всех вылечит.

Он встал на колени: “Простите, что не верил”

— Как появилась в вашей жизни деятельность, связанная с помощью другим людям?

— Один мой друг, который всю жизнь занимался с приятелями помощью нуждающимся, предложил мне возглавить фонд. Он понимал, что помогать нужно контролируемо и адресно, но, занимаясь, в первую очередь, бизнесом, не мог это отслеживать. Это было в 2001 году.

Первая мысль была: «Странно, он же мой друг, как он может мне такое предлагать?». Казалось, что это какой-то отмыв денег и тому подобное. Но всё оказалось не так.

— Что собой представляла первоначальная концепция фонда?

— У  нас был очень маленький бюджет, поэтому сложно было найти какую-то свою стезю. Первоначально мы просто узнавали про людей, которые где-то в регионах нуждались в вещах, и отправляли им эти вещи. Попутно выяснялось, что в этих семьях кто-то болеет — так появилась медицинская программа. Потом мы узнавали, что кто-то из подопечных детей отлично учится, но без материальной поддержки не сможет продолжить образование — так появились стипендии, и так далее. Всё это рождалось из писем, из житейских рассказов этих людей о том, как они закручивают банки и доят коров. Если хочешь помочь, не надо придумывать что-то глобальное — нужно находить в словах человека, который о чем-то просит, то, чем ты можешь реально помочь. Вот и всё.

— А потом случился Беслан…

—   Да. И неожиданно радиостанция «Серебряный дождь» выбрала нас для распределения тех средств, которые им перечисляли радиослушатели.

— И вы эти средства не взяли. Почему?

— Потому что те слушатели, которые перечисляли деньги, передавали их именно «Серебряному дождю», это им они доверяют, а не мне. Поэтому мы просто помогали: в приобретении оборудования в больницы, где лежали пострадавшие дети, в разработке программы санаторно-курортного лечения и тому подобное. Очень долго мы про наше участие вообще не говорили, но потом нам вручили правительственную награду, и об этом все узнали.

А потом была авария на Саяно-Шушенской ГЭС. И тут же: кто у нас занимается трагедиями? Конечно, фонд «Созидание». И нам пришлось вновь разрабатывать программу помощи пострадавшим, семьям погибших.

В ходе всего этого мы подружились на «Серебряном дожде» с Натальей Синдеевой (генеральный директор медиа-холдинга «Дождь». — Ред.) и решили, что будем вместе помогать — она как руководитель радиостанции и мы как фонд. Мы очень много встречались с компаниями, обсуждали разные проекты.

— Какие решения в работе фонда для вас самые сложные?

— Наверное, ситуации, когда нужно отказаться от чего-то, понимая, что иначе ты взвалишь непосильный груз на своих сотрудников. Это очень непросто, потому что там деньги, там может быть спасенная жизнь, но здесь у тебя люди, на которых ты рассчитываешь, и они не должны подвергаться невыносимым нагрузкам. Это важно, потому что мы находимся в состоянии действительно единой команды — у нас одна почта на всех, один телефон на всех. И люди относятся к своему делу очень ответственно.

Я однажды приехала 2 января в фонд, привезла какие-то вещи — и увидела, что из четырех наших сотрудников трое сидят и работают — это выходной и мы ни о чем подобном не договаривались. Кто-то приехал что-то доделать, кто-то приехал что-то дописать, чтобы не забыть в течение праздников. У нас очень много работы и очень много предложений, но я в последнее время научилась отказываться, потому что людям, которые со мной работают, должно быть комфортно.

nataliya-proshina-2

Фото: Наталия Прошина

— Но сейчас у вас сотрудников уже больше, так ведь?

— Да, сейчас семь человек. Из них один мужчина.

— Тенденция, однако… А почему так получается, что в благотворительность, в фонды приходят работать в основном женщины?

— Потому что мужчина должен зарабатывать деньги, а благотворительность — это не способ заработка и не способ самореализации. Поэтому мужчинам в благотворительной сфере, по большому счету, нет места — кроме, может быть, корпоративных фондов и тех единичных мест, где им способны платить достаточно большую зарплату. При этом мужчина в принципе гораздо больше может сделать в благотворительности, поскольку он обычно подходит к ситуации более трезво, а женщина — все равно в первую очередь сердцем.

— Хорошо. А кто ваши жертвователи, есть какой-то обобщенный социальный портрет?

— Нет, это абсолютно разные люди. В их числе, например, родители больных детей, которым мы когда-то помогли. В их числе, как ни странно, заключенные: нам приходят переводы из колоний, порой на какие-нибудь 53 рубля. А еще нам помогают дети, для которых мы совместно с несколькими школами проводим «уроки доброты» — их пожертвования заключаются в том, чтобы подписать открытку ветерану или отправить свои башмаки, которые уже малы, в какое-нибудь далекое село. А иногда это даже выросшие дети, которые сами много лет были подопечными нашего фонда: например, Егор Сидорук — инвалид-колясочник, который закончил ГИТИС и на первую же свою зарплату взял стипендиата фонда.

— Вы как-то сказали, что любой человек, независимо от жизненных обстоятельств, может чем-то помочь. Прямо-таки любой? Возьмем, допустим, какую-нибудь задерганную маму с ребенком-инвалидом…

— … и она сошьет нам шарфик.  Знаете, что-то подобное бывает. Я вчера ездила к женщине, она слепая, парализованная, вяжет жилетки. Купила у нее четыре жилетки и уехала, через некоторое время она мне звонит и говорит: «Я хотела бы что-нибудь связать для фонда». Абсолютно любой человек может как-то включиться, мы должны просто предоставить такую возможность.

Facebook/Фонд "Созидание"

Facebook/Фонд “Созидание”

— А если человек не хочет помогать?..

— …то мы не можем в нем этого воспитать. Может помочь — каждый. Но захотеть помочь или не захотеть — это глубоко личное дело каждого человека.

— А бывает, что кто-то сомневается, не верит, что деньги пойдут по назначению?

— Бывает… У нас был недавно такой случай: семья из одной из стран СНГ, очень обеспеченная, и в ней больной ребенок. Лечение очень дорогостоящее, и деньги в какой-то момент закончились. Мы взяли этот случай, приезжает к нам папа и с порога: «Я знаю, чем вы тут все занимаетесь. Я вообще вам не верю. Бумажки ваши подпишу, но это потому, что жена попросила».  Заполнил все документы, оплатили мы лечение этого ребенка. Он заходит к нам в офис, все сидят, на него смотрят. Он встал на колени и говорит: «Простите меня, пожалуйста, за то, что я не верил».

Как директор фонда обеды развозил

— Вы были знакомы с Галей Чаликовой (создатель и первый директор фонда «Подари жизнь». — Ред.), которой очень много людей обязаны тем, что пришли в благотворительность. Удивительно, что и с вашей жизнью это как-то переплелось…

— Да, и я до сих пор ее очень люблю и мне ее очень не хватает. Мы с ней познакомились в РДКБ, где она занималась помощью тяжелобольным детям, и очень подружились. По уставу фонда они не могли платить за взрослых, и она периодически за кого-то просила, говорила мне: «А если попробовать?». У нас таких ресурсов не было, но ей я не могла отказать. Я знала, что если Галя просит, значит, этому человеку жить. Она находила в каждом то, за что можно зацепиться и вытянуть человека.

Благотворительность — это такая стезя, на которой встречаешь очень много удивительных людей. Порой мои девочки, сотрудницы, говорят о чем-то, недоумевая: «В нашем кругу такого нет». Я им отвечаю: «Потому что у вас особенный круг — хороших людей. Вы выйдите из зоны комфорта и посмотрите, что там».

Нам повезло: с людьми, с которыми мы делаем одно дело, мы всегда на зов друг друга откликнемся. НКО — это огромная сила, потому что они состоят из очень порядочных людей, очень умных людей, активных людей, креативных людей. У нас у всех одни ценности. Мы можем расходиться по политическим взглядам, по каким-то принципиальным позициям, но вместе с тем мы все держимся за руки.

— По сути, ваш фонд «Созидание», как и наш (благотворительный фонд «Православие и мир». — Ред.) занимается всем — и сборами на лечение, и стипендиями, и какими-то особыми случаями, которые под специфику других фондов не подпадают… И это бывает очень непросто. Были попытки как-то сузить и конкретизировать сферу деятельности?

— Когда мы говорим, что занимаемся всем, это, конечно, звучит очень невыигрышно. Всем — значит, ничем, так многие думают. Но когда мы всем попечительским советом сели это обсуждать, то поняли, что ни от одной программы не можем отказаться, настолько все они жизненно важны. И подопечные важны — все; мы  не делим их на христиан и мусульман, русских и не русских, детей и взрослых.

Если говорить о материальных средствах, естественно, медицина у нас на первом месте, больше всего денег идет на нее. Дальше идут образовательные программы: у нас есть уникальная образовательная программа «Сокровища большой страны», в рамках которой люди из маленьких поселений, до десяти тысяч человек, могут получить маленькие гранты, до тридцати тысяч рублей, на развитие детского творчества, на сохранение культурного наследия. Кто-то в небольшом поселке с ребятами собирает роботов, кто-то оцифровывает летопись своего села, кто-то с детьми из социально-реабилитационного центра ставит спектакли, и им нужна поддержка на костюмы и декорации. В этом году мы дали 33 гранта, в том числе в дальние регионы — в Якутию, на Сахалин. Кроме того, для небольших населенных пунктов у нас есть проект «Читающая Россия» — это на сегодняшний день 600 сельских библиотек.

В рамках медицинской программы у нас есть уникальное направление: мы совместно с одной лабораторией проводим генетический анализ для детей с некоторыми формами заболеваний оболочки глаз — дело в том, что в этих случаях часто выявляется предрасположенность к раку почки. Из тридцати протестированных детей у семи она была выявлена, и теперь родители на страже и знают, что им регулярно надо ребенка обследовать. Сейчас мы с экспертным советом докторов обсуждаем еще несколько программ — по эпилепсии, по хирургии. И наряду с этим продолжаем заниматься отдельными историями, когда либо лечение прямо сейчас, либо всё.

И, конечно, у нас действует уже десять лет стипендиальная программа — это наша гордость. Начинали мы с шести человек, а сейчас в ней 258 детей. Все они отличники — максимум с одной четверкой, и все из малоимущих семей. В этом году из двадцати двух стипендиатов-выпускников шестнадцать поступили в лучшие вузы страны — МГИМО, «Баумановку», «Плехановку»… И их родителям не пришлось продавать корову, чтобы их отправить в Москву.

14188472_1364500523573138_2078518461823360373_o

Facebook/Фонд “Созидание”

— А как вы контролируете расходование этих стипендий?

— Никак, они могут потратить эти деньги на всё что угодно. Могут, например, маме холодильник купить, потому что если в малоимущей семье сломался холодильник — это всё, беда. Кто-то тратит на то, чтобы ездить в город на занятия. Кто-то покупает дополнительные книги, учебники. Помимо этого у стипендиатов много бонусов: это, например, поездки в англоязычные лагеря, которые обеспечивают наши дарители. Есть еще интересный бонус «Мой первый учитель»: ребята пишут эссе о своем первом учителе, сами ничего не получают, а учителя и школу мы награждаем премиями.

— Как вы относитесь к тому, что стипендии теперь появились и у других фондов? То есть кто-то у вас увидел эту идею и позаимствовал…

— Вы думаете, у нас только стипендии «утащили»? Нет, и смородиновые вечеринки, и многое другое. Делают все то же самое, а называют как-то по-другому. И меня это совершенно не смущает: чем больше всего этого, тем лучше.

— Я правильно понимаю, что все эти средства на обширную деятельность — исключительно частные пожертвования и то, что вы как фонд зарабатываете сами?

— Да, мы не сотрудничаем с властью, мы не получаем гранты, мы не берем денег от партий, у нас нет ресурса в лице федеральных СМИ. Поэтому нам никто никогда не дает пятьдесят или сто миллионов, или даже десять. У нас нет такого, чтобы просто полагаться на кого-то.

— И какими способами зарабатываете?

— Проводим, например, аукционы, в том числе в интернете. На одном из последних предлагали бизнес-ланч на четверых из блюд таджикской кухни: суп, плов и кисель. У меня няня-таджичка, она всё это делает замечательно. Один человек сказал: «Я тебе плачу 15 тысяч, но привезешь сама лично». Я поехала, жалко что ли. Причем за два часа мне надо было еще метнуться домой и всё это забрать. Вот примерно так зарабатываем…

— И у вас не возникает вопроса «зачем мне, руководителю, этим заниматься, эффективно ли это?».

— По поводу эффективности… У меня вчера было четыре встречи, и я ехала мимо Семеновской. Там я взяла сумку, которую должен был бы забрать сотрудник фонда. Дальше в одном месте передала чашку, в другом — две чашки, в третьем — пакет с носками, это было всё по пути. Это гораздо эффективнее, чем отнимать у подчиненных время и гонять их по Москве, а мне это не сложно.

— Только вот как у вас всё в голове держится…

— Ужасно, я ничего не помню. Но у меня есть в фонде прекрасная Анечка, она мне пишет бумажку, кому, чего и как. А так — не помню даже про встречи и всегда боюсь что-нибудь забыть.

Facebook/Елена Смирнова

Facebook/Елена Смирнова

«Муж зарабатывает деньги, а я прыгаю в воду»

—  Вы — мастер международного класса по прыжкам в воду. В какой момент пришло понимание, что это не будет основным вашим занятием?

— Я всегда об этом знала. Но тем не менее закончила институт физкультуры и получила сразу несколько дипломов: врач ЛФК, массажист, тренер по прыжкам в воду и учитель физкультуры. А потом уже закончила МГУ.

— Тем не менее вас когда-то отдали в большой спорт…

— Меня не отдавали в большой спорт, меня отдали в маленький спорт — просто чтобы я не болела. А в выступления в большом спорте это переросло благодаря моему уникальному тренеру Татьяне Максимовне Петрухиной, которая из любого воспитанника, которого берет, делает не только спортсмена, но и, самое главное, человека. Первое, что мы делали в другой стране, — посещали не бассейн, а, к примеру, картинную галерею. Это остается на всю жизнь. Когда родилась моя дочь Саша, она была первой, кому я повезла ее показать, потому что мне хотелось, чтобы она мной гордилась. Но при этом она тоже всегда знала, что я не буду великой спортсменкой. А мастеров спорта международного класса — много, на самом-то деле, это не какая-то особая заслуга.

— Ага, ерунда… Прыг — и всё, каждый сможет.

— Мне как-то один друг написал в Facebook: «Смирнова, дай другим пожить спокойно!». Живу, говорит, как нормальный человек, но тут она — то кого-нибудь спасет, то кого-нибудь усыновит, то потом еще возьмет и прыгнет откуда-то вниз головой. И понимаешь, говорит, что должен тоже что-то такое делать, чтобы не чувствовать себя серостью.

— А что это была за история с вашим возвращением в спорт? Но сначала, наверное, когда и почему ушли…

— В 18 лет я вышла замуж. И, в общем-то, на этом спорт закончился. На дворе были тяжелые 90-е, есть нечего было, готовили пятилитровую кастрюлю супа без мяса на неделю. Наше место постепенно занимали молодые спортсмены. Но когда мой первый сын (Павел. — Ред.) начал заниматься прыжками в воду, я пошла плавать. Однако плавать просто так я не могу — туда-сюда, туда-сюда, — мне нужно что-то более  насыщенное. И мне тренер Паши говорит: «А ты иди попрыгай». И я пошла. А потом поехала на чемпионат Москвы среди действующих спортсменов, собрав не просто программу, а самую сложную программу. Там я выиграла и поехала на чемпионат России. После него решила, что всё, хватит, потому что я динозавр — мне на момент возобновления тренировок было уже 28 лет. Но существует спорт по программе «Мастерс» — для тех, кому 30+ и кто более пяти лет не выступал на профессиональных соревнованиях. Это во всем мире достаточно признанная история и это позволяет спортсменам поддерживать форму.

— «То спасет, то усыновит, то в воду прыгнет…» А как вашим близким с этим — семье, детям?

— Им тяжело от меня, я же больная, я такой ураган… Мужу особенно тяжело. Но он смирился.

— То есть все-таки не вы подстроились, а он смирился?

— Он просто взвалил на свои плечи все материальные вопросы нашей большой семьи и решает их, безропотно. Он зарабатывает деньги, а я прыгаю в воду.

smirnova1

— Иногда люди, связанные с благотворительностью, ходят, условно говоря, в джинсах за тысячу рублей, потому что им морально тяжело платить больше, тратиться на бренды. И в семье это порой вызывает трения: «Ты что, не можешь себе нормальное платье купить?!». У вас как с этим?

— Я не покупаю себе всякие «гуччи-смуччи», бриллианты. Мне это не нужно. Но то, что нужно, у меня есть — хорошая машина, хороший дом. И если мне надо на какое-то мероприятие, конечно, я поеду и куплю себе соответствующее платье. Но еще более вероятно, что мне его кто-то даст, поскольку у фонда много друзей, в том числе и в мире одежды.

Мне не нужны погоны, успех и власть, я достаточно состоявшаяся женщина с двумя высшими образованиями, пятью детьми, любимым мужем и верными друзьями. Мне не нужно никому ничего доказывать, ни в материальном плане, ни в каком-то другом, и если я сейчас, допустим, прыгаю в воду, то только для того, чтобы привлечь внимание к фонду, чтобы кто-то таким образом узнал о нас и, может быть, захотел подружиться.

«Она выбрала нас, а мы выбрали ее»

— Ваша младшая дочь Василиса — приемный ребенок. Как пришли к усыновлению?

— Когда мне исполнилось сорок, я поняла, что с моим состоянием здоровья не следует уже рожать дальше — это высокий риск. И тогда как-то пришла эта мысль: надо кого-то взять, раз уже сама не могу. А дальше всё вышло практически случайно. У нас был общий проект с фондом Владимира Смирнова — это просто мой однофамилец — и нам надо было оформить нескольких детей на гостевой режим. Для этого мы вместе проходили школу приемных родителей, и после этого я подумала: «Если первый шаг сделан, соберу-ка я, пожалуй, документы». Вообще сбор документов на усыновление — своего рода проверка на вшивость, причем совершенно неправильная, потому что я знаю людей, которые могли бы быть хорошими приемными родителями, но которые просто физически не выдержали бы этот этап. Это очереди, стояние за какими-то бумажками по 4-5 часов… Захожу к психиатру, он спрашивает: «Пьете?». Я говорю: «Иногда». — «Сколько?» Честно отвечаю: «Не считала». — «Не надо мне тут шутить!!!». Когда я вышла оттуда, то просто расплакалась, такое было состояние.

Когда я встретила Василису, то, слава Богу, поняла, что это моя девочка, потому что если бы мы ее не взяли, это было бы огромной ошибкой. Сначала ведь как было? Я такая мать Тереза, мне обязательно надо найти в Якутии или в Бурятии, или на Чукотке — того, кого никто не возьмет. Но до поездки так ни разу и не дошло, всегда оказывалось, что либо у ребенка пять братьев и сестер, либо ВИЧ, либо что-то еще. Поскольку у меня есть кровные дети, у меня были определенные критерии. Я была готова взять больного ребенка, но не с любым заболеванием.

— А дети как отнеслись, кстати, к идее взять брата или сестру из Дома ребенка?

— Паше было восемнадцать, и хотя он самый старший, за его отношение я переживала больше всего. Но, как оказалось, зря: когда Василису принесли, он больше всех ее холил и лелеял. Сашеньке было десять. Артемке и Маше — шесть и пять, и им больше хотелось собачку. По поводу принятия ребенка все были «за», хотя нельзя сказать, что как-то особо активно поддерживали. Но мы вместе смотрели анкеты, фотографии детей. Я хотела усыновить мальчика трех лет. Много раз звонила, но всё это было не мое. И вот однажды, когда я позвонила одному знакомому прекрасному доктору и разрыдалась, что ничего не получается, она предложила посмотреть в ста километрах от Москвы девочку, трехмесячную.

Вы никогда не усыновляли детей? Это ужасное внутреннее состояние: ты не понимаешь, что ты делаешь, не понимаешь, твой это ребенок или нет, полюбишь ли ты его когда-то или нет, не совершаешь ли ошибку, будет ли он с тобой счастлив. Ты берешь на себя огромный груз ответственности. Я всё это испытала. И вот на фоне этого — первая встреча с Василисой. У нее все время был вываленный язык, она жутко кашляла, у нее была куча заболеваний и проблем. У меня есть ее самая первая фотография, я не могу ее удалить, но я боюсь на нее смотреть. Это было просто нечто. Но в то же время она улыбалась, даже хихикала. И я подумала: «Ну, ничего так…» — и стала фотографировать ее с разных ракурсов, несколько сотен фотографий подряд, чтоб хотя бы одну из них отправить мужу. Выбрала наиболее удачную и пишу: «Смотри, дорогой, как на тебя похожа!». А он мне пишет: «Ничего общего».

— Но вас это не остановило…

— Если бы не сотрудники опеки и не тот самый прекрасный доктор, Наталья Александровна Белова, я бы, наверное, умерла в те дни — от страха, от стресса, от всего. Но они буквально выстроили всё в моей голове в систему, и я поняла, что делаю всё правильно. В следующий раз мы приехали к Василисе с мужем, она лежала одна в палате. Я, когда ее смотрела, даже ни разу не брала на руки, а он как-то сразу подошел, помыл руки и взял. Она прямо вся вжалась в него, и я поняла, что всё. Он сказал, что нечего выбирать, это наш ребенок.

Первые впечатления дома были жуткие: я не знала, что такое развести смесь, поскольку всех детей кормила грудью. Мне было очень страшно, что она не плачет, и только когда она через сколько-то дней заплакала, это напряжение ушло. Она продолжала кашлять, мы долго ее лечили. Ко всему прочему, к нам приходила опека с каким-то очень странным подходом. «У вас кроватка есть?» — «У меня люлька, очень хорошая, за 80 тысяч». — «Так, кроватка — прочерк». «У вас присыпка есть?» — «У меня крем “Деситин”». — «Так, присыпка — прочерк». Потом, слава Богу, они перестали ходить. И со здоровьем у Василисы ситуация нормализовалась, сняли все побочные диагнозы.

— Вы ей рассказывали уже что-то о том, как она появилась в семье?

— Ей сейчас три года,  и я время от времени запускаю такую мысль, что есть дети, которые рождаются из животика, а есть те, которые из сердца. Но пока она это всё пропускает мимо ушей. Я не знаю, как именно ей об этом расскажу, но расскажу обязательно. Она будет знать, что у нее была мама, которая в силу тяжелых обстоятельств не смогла ее воспитывать. Но она будет знать также, что когда мы с ней, трехмесячной, встретились в больнице, мы выбрали ее, а она выбрала нас.

13346123_10157004615555302_6503138165923492464_o

Фото: Ольга Павлова

Тише, спокойнее и терпеливее

— В вашей жизни очень много людей — большой круг друзей, знакомых. В то же время вы сами говорите о себе, что у вас протекционистский характер. Не мешает это дружить?

— С возрастом перестает мешать. С годами я стала тише, спокойнее и терпеливее. Это раньше рубила на корню, а сейчас не так.

— Какой у вас режим дня, сколько на отдых?

— Я ложусь в десять вечера, а встаю около девяти утра. Мне нужно очень много времени для сна: если я не высыпаюсь, то буквально не живу в этот день. Вечером довольно долго читаю, как бы примеряюсь ко сну. Но если муж в командировке, приходится вставать в половине седьмого утра, чтобы отправить детей в школу. Если он дома, он их отвозит сам. А остальное на мне — забрать, отвезти в секции. Это всё среди рабочего дня, между делами.

— Расписание кружков и секций в многодетной семье — это отдельная тема, по-моему…

— Да, у нас все выбрали разные занятия, хотя у всех это музыка+спорт. Артем занимается фехтованием, Саша — гимнастикой, Маша — прыжками в воду. А в плане музыки — домра, скрипка, саксофон. Интересно теперь, куда пойдет Василиса — на барабаны какие-нибудь…

— Как организуете жизнь, порядок в доме?

— Вообще у нас очень жесткие правила. У нас нет такого: «Мам, мне сейчас нужна ручка». Что-то нужно — скажи заранее. И поделки ночью, к завтрашнему утру, я им тоже не леплю, считаю это профанацией.

В нашей семье очень охраняется сон: все ходят на цыпочках и разговаривают шепотом. Категорически нельзя обзываться. Если валяются вещи, игрушки, они отправляются в мусорное ведро. И бесполезно потом говорить, что на неубранной кровати лежал человек-паук — его больше нет. В будние дни мы не играем в компьютерные игры, только суббота и воскресенье, по 40 минут в день.

Я не ругаю за плохие отметки, не ругаю за правду, не ругаю за разбитые вещи. Никогда не сгребаю всех под одну гребенку: если мы решили куда-то идти, а кто-то один хочет идти в кино, он идет в кино. Есть вещи, которые меня раздражают, но я их не запрещаю: Маша, например, может очень долго мерить платья, юбки, показывать мне. И я на это смотрю: если ей это так важно — пожалуйста. А Артем может часами говорить про кости динозавров, и я его слушаю.

smirnova

— Представим такую ситуацию: государство всем всё оплатило, фонды стали не нужны. Чем бы тогда занялись?

— Вязанием. Я уже и спицы купила, причем три пары: одни лежат дома, другие — на даче, третьи — на работе. И всем говорю: «Когда у меня будет десять минут, вы меня поучите вязать?». Но всё пока так и лежит.

— Ваше отношение к жизни и смерти за последние годы изменилось?

— Я не боюсь умереть. Мы с мужем каждый год на 2-3 недели улетаем очень далеко — куда-нибудь в Латинскую Америку — и там вдвоем выключаем телефоны. В последнее время я поняла, что ничего не случится, если нас не будет — у наших детей уже есть некая выстроенная система. Конечно, им будет тяжело, конечно, без родителей плохо: кто им подскажет, кто поведет под венец, кто научит, в конце концов, делать кувырок? Но глобально они очень сильные личности. Переживаю, пожалуй, только за Артема: он очень нежный, доверчивый и всю жизнь, наверное, будет попадать впросак.

Мне кажется очень неправильным моментом в нашем менталитете то, что мы не оставляем завещания, не рассказываем близким, как мы хотим, чтобы нас похоронили. Мои родные, например, знают, что я не хочу желтых цветов на своей могиле. Во всем мире — именно так, то есть человек, понимая, что его жизнь окончится и, может быть, скоро, приводит в порядок свои дела, эта тема обсуждается в семье. А мы никогда не думаем о том, что смерть может ждать нас за углом.

— Если бы вы писали завещание, то что бы сказали и кому? Если есть что-то не слишком личное…

— Я бы сказала. что мне выпала великая честь жить рядом с такими людьми, как они.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Родился, пошел, заговорил – пора спасать мир

Детское волонтерство: в каком возрасте, кому и чем может помочь ребенок

Екатерина Чистякова: До последней капли крови

Я говорю: «Господи, давай заключим сделку. Вот у меня грибы сегодня не находятся, зато мне позвонит…

«Либо всю жизнь у столба — либо вперед»

Страшно было в тот момент, когда я в одиночестве должна была сказать себе: «Да, это лейкоз»