Женщины на перепутьях войны

Когда мы открываем с детьми наш семейный альбом, а в нем – молодые прадедушка и прабабушка на старых довоенных и военных фотографиях, они непременно просят: «Мама, расскажи еще раз! Как бабушка Устинья приютила нашу прабабушку. Как итальянец спас Ольгу и Феодору от смерти».
Женщины на перепутьях войны

Мария Крыжановская – православная мама троих детей, кандидат филологических наук, переводчик. Преподает в Институте филологии КНУ имени Тараса Шевченко. Защитила диссертацию по теме коммуникативных особенностей поведения личности в конфликтных ситуациях и ситуациях кооперации. Опыт преподавательской работы – 15 лет.

На дорогах и лихих перепутьях войны людские судьбы, словно листья, сорванные осенним ветром, сталкиваются, переплетаются и складываются подчас в совершенно невероятные истории. То, о чем мне хотелось бы рассказать – быль, история моей семьи.

Война догнала мою бабушку, Педан Феодору Кирилловну, ее сестру, Ольгу Кирилловну и маленькую дочь Ольги, Жанну, в тот момент, когда на поезд, эвакуировавший мирное население, налетели немецкие бомбардировщики. Путь разбомбили. Ехать дальше было некуда, а смерть носилась прямо над головой. Летние поля по обе стороны железной дороги стояли неубранные, золотистые. Они и стали прибежищем для отчаявшихся людей.

Многие погибли, но Феодора и Ольга с Жанной на руках сумели, пригибаясь в высокой пшенице, отбежать на безопасное расстояние от того места, где в дыму и грохоте корежились вагоны, слышались крики раненых, и взлетала вверх поднятая взрывами горячая земля.

Это случилось под Воронежем. Куда идти? Кто поможет? Кто приютит с маленьким ребенком в такое смутное время? На все эти вопросы ответов не было.

Пошли наобум к ближайшему селу. Двухлетняя Жанна плакала. Надо было во что бы то ни стало искать прибежище на ночь.

Вошли в село Поповка Россошанского района Воронежской области. Домов много, пока стоят все целые. Это вселяло надежду. Но надежда стала таять с каждым отказом, который они получали, идя от двора ко двору: «Не можем. У самих дети. Нечего есть».

Охватывало отчаяние. Оставался последний дом, на отшибе. Вошли. Встретила молодая женщина, а возле печки возятся на земле двое малышей. «И отсюда прогонят, – подумали, – дом бедный, да еще детки».

Но Устинья Дмитриевна Барабаш, так звали хозяйку, молча выслушала и неожиданно сказала просто, по-деловому, по-крестьянски: «Так, девчата, нас трое и детей трое. Ничего. Будем вместе работать. Проживем».

А под вечер во дворе послышались стоны. До хаты дополз раненный офицер, оставшийся один при отступлении наших войск. У Устинии нашлось место и для него. Обмыла, накормила, перевязала раны, переодела в одежду мужа, ушедшего на фронт. И задумчиво, глядя на иконы, сказала: «Ничего, может и моего Ивана кто приютит и обогреет».

Отступление шло быстро. Через сутки в село уже вступали немцы. Раненый офицер, услышав на улице немецкую речь, твердо сказал Устинье: «Больше прятать меня здесь нельзя. У вас дети. Найдут меня – всех вас перестреляют. Я ухожу». И уполз, тяжелораненый, в поле.

Скоро от дома к дому уже ходили немцы, определяясь на постой. Бесхитростная Устинья в суматохе не успела спрятать окровавленное белье советского офицера. Немцы были в ярости: «Где?! Где прячешь?» Перевернули весь дом, перерыли двор. Схватили Феодору и Ольгу: «Этих расстрелять!» Ольга, побледнев, подтолкнула двухлетнюю Жанну к Устинье и та крепко взяла девочку за руку.

Бабушка моя, Феодора Кирилловна, не раз рассказывала мне в детстве именно этот эпизод: ведут их в комендатуру, дуло автомата больно тычется в спину. На Ольгу смотреть страшно: ребенка оставила. Идут, молятся: они выросли в многодетной верующей крестьянской семье.

Завели их в кабинет и тут немца внезапно вызвали к начальнику по важному делу. Он передал двух женщин конвоиру-итальянцу с приказом вести на пустырь и там расстрелять. Идут, теперь уж точно – на смерть. Вдруг начали бомбить. Итальянец между двумя взрывами говорит им на ломаном русском языке: «Бегите, я выстрелю в воздух. А если спросят, скажу, вас бомбой убило!». И добавил: «Мне мама перед отправкой на фронт наказывала – смотри, сынок, не стреляй в женщин и детей!»

Феодора и Ольга счастью своему не поверили. Побежали до дома Устиньи, а та их уже оплакивает. Живы! Чудо!

Так осталась в живых моя бабушка Феодора и моя будущая крестная, бабушка Ольга. Обе дожили до глубокой старости и умерли спокойно, по-христиански. До последних дней переписывались, как с родной сестрой, Устиньей Барабаш. Надо сказать, что муж ее, Иван, вернулся – один из очень немногих мужчин-односельчан – живым и невредимым.

Там же, в селе Поповка, пересеклись жизненные пути бабушки Феодоры Кирилловны и дедушки Афанасия Федоровича, двенадцатого, самого младшего ребенка в крестьянской семье.

Он был танкистом. За него, за младшенького (так называла его мать), было особенно тревожно: на момент начала войны ему едва ли исполнилось 20 лет. Зашила ему моя прабабушка Параскева в ворот шинели бумагу, свернутую в трубочку «Живый в помощи…». И особенно молилась о его возвращении.

Дед прошел весь ад крупных танковых сражений, включая кровавую Сталинградскую битву. Вернулся. Без единой царапины. После войны Феодора и Афанасий поженились. И у них родилась моя мама, Лидия.

Эта семейная история неожиданно для меня получила свое продолжение в 2000 году, когда мне удалось, наконец, получить долгожданную визу в Италию. Мои друзья принимали меня очень радушно, так, как это умеют делать любвеобильные и открытые итальянцы. За два с лишним летних месяца я познакомилась не только с дружным семейным кланом Джорджио и Марианжелы Сесса, но и их друзьями.

Мы говорили много, подолгу, часто за полночь. И нередко разговор касался Второй Мировой войны. Во многих семьях мне показывали пожелтевшие фотографии без вести пропавших. «Мой отец лежит где-то на вашей земле» – говорили мне.

Всем известно, как любят и ценят итальянцы песню. Пели мы с удовольствием. Они – свои народные песни и известные всему миру шедевры «Санта Лючия», «Соле», «Ла донна мобиле». В ответ я исполнила, как могла, нашу, тоже известную многим, «Катюшу». В детстве мы с дедом часто распевали вместе песни военных лет.

Марианжела послушала внимательно и говорит: «Знаешь, у меня есть один знакомый в соседнем городке. Он воевал на территории России (для многих итальянцев понятия России, Советского Союза и Украины являются одним и тем же) и даже неплохо владел вашим языком. Хочешь, поедем к нему? Он будет рад. Он так часто вспоминает о твоей стране». Почему бы и нет? Поедем!

И вот мы уже выходим возле небольшого, уютного двухэтажного белого домика. У ворот нас уже ждет подтянутый, в безупречном костюме и галстуке человек, которому за 80.

«А выправка военная», – отметила я про себя и окончательно смутилась, когда седой итальянский дедушка галантно открыл передо мной дверцу машины и подал руку. Он заметно волновался.

Нас устроили пить чай на веранде, начали с обычных вопросов «Как тебе у нас в Италии? Где уже побывала? Где ты так научилась говорить по-итальянски?»

«А я вот помню совсем мало слов по-русски», – смущенно сказал синьор Винченцо. И, стараясь, стал вспоминать: «село, молоко, добрый день, здравствуйте, Катюша…». Тут он замолчал и вдруг неожиданно: «Можешь спеть «Катюшу»? Прямо сейчас?»

Я запела и Винченцо вдруг стал мне тихонько подпевать, а на втором куплете я увидела: он плачет. Кое-как допела до конца. И тут он, извинившись перед остальными присутствующими, пригласил меня пройти на минутку на второй этаж. Я удивилась и посмотрела на Марианжелу. Та кивнула: мол, все в порядке, иди.

«Прости, ты можешь выслушать мою историю? – спросил меня Винценцо, – это не займет много времени, я хотел бы рассказать ее тебе наедине. Ты потом поймешь». Конечно, могу.

Молодому Винченцо Трени едва исполнилось 20, когда началась война. По призыву Муссолини тысячи итальянцев были переброшены в помощь немцам – союзникам Италии на тот исторический момент – на территорию бывшего Советского Союза.

Винченцо был у матери единственным. «Перед тем, как проводить меня на вокзал, моя мать, искренне верующая женщина, привела меня вечером в пустую церковь, здесь, у нас в городке, и поставила перед статуей Мадонны. «Сын, запомни, – сказала она, – так сложилось… ты отправляешься в чужую страну, где ты поневоле будешь оккупантом. Прошу тебя, пообещай мне, что ты не обидишь ни одной женщины там, на захваченной вами земле. Их мужья – на фронте. Они одиноки и их честь защитить будет некому. Если ты сдержишь свое обещание, знай: несмотря ни на что, ты вернешься живым и невредимым из этого ада войны».

Винченцо пообещал. И сдержал свое обещание. И вернулся домой без единой царапины, хотя, по его собственному признанию, он не раз попадал в исключительно опасные ситуации. «Веришь, Мария, мне очень важно тебе это сказать: я не обидел ни одной женщины там, в России. Понимаешь?».

А «Катюша»? Катя, Катерина, Катюша, была врачом в одном русском селе, где гарнизон Винченцо простоял больше года. Молодые люди полюбили друг друга. Катя быстро осваивала итальянский. Винченцо учил русский и собирался вернуться за ней, как только окончится война. Записал подробный адрес. Обещал писать.

При наступлении наших войск итальянские части стали выводить ближе к границе. Дали приказ на срочное отправление утром. Винченцо попрощался с Катей ночью, в поле, и просил не провожать его на станции. Его сердце, видимо, предчувствовало беду.

Катюша, горячая и отчаянная, не послушалась его совета. Бегая от вагона к вагону, она пыталась еще раз увидеть молодого итальянца. Немцы перед отправлением обходили состав с овчарками, проверяли, нет ли какой диверсии. Катю стащили с подножки вагона: она пыталась заглянуть внутрь вагона. Шпионка!

Винченцо видел, как двое немцев волокли Катю к комендатуре. Он пытался объяснить, хотел выскочить из вагона. Не разрешили. Пригрозили расстрелом. Поезд отправлялся.

Больше Катюша и Винченцо никогда не встретились. Итальянец вернулся домой, в родной городок. На все его запросы по адресу, где жила Катя, отвечали: такая здесь не проживает. Он уверен – Катю расстреляли тогда утром, на станции.

Прошло еще двадцать лет, прежде чем Винченцо, уступая настойчивым просьбам постаревших родителей, создал свою семью. Сейчас у него трое детей и жена Луиза, намного моложе его, которая не любит разговоров о войне и песню «Катюша».

А про чай на веранде мы как-то забыли. Кстати, Луиза так и не села с нами за стол – что очень удивительно для обычно радушных итальянских хозяек. Потом я поняла. Она дала нам возможность поговорить.

Помню, дед Афанасий много и охотно вспоминал о войне. Он часто повторял мне: «Немцы не любили итальянцев. Говорили, они – трусы. Я сначала не понимал. А потом увидел. Итальянцы, даже идя в атаку, часто стреляли… просто в воздух!»

Когда мы открываем с детьми наш семейный альбом, а в нем – молодые прадедушка и прабабушка на старых довоенных и военных фотографиях, они непременно просят: «Мама, расскажи еще раз! Как бабушка Устинья приютила нашу прабабушку. Как итальянец спас Ольгу и Феодору от смерти».

Я рассказываю и с глубокой благодарностью вспоминаю мудрых, сильных духом и мужественных женщин-матерей. Некоторых из них я никогда не видела и не знала, они даже не родня мне по крови.

Одно знаю точно: эти матери причастны к нашей семейной истории. Не будь их, не было бы нас.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Небесная похоронка

Что это было за видение? Почему иконы в закрытом храме проявились и засияли?

Пять славных партизан России

От Дениса Давыдова — до Сидора Ковпака

Память о войне: источник патриотизма или объект манипуляций?

История воспитывает патриотизм, если не уродовать ее идеологией