Александр Белавин: Мы увидели ежиков на даче и открыли инстантон

|
Для ученого очень естественно верить в Бога. Красота мироздания подталкивает его к этому – слишком уж логично все устроено. Так считает ученый Александр Белавин, который не раз встречался со священником Александром Менем и многое для себя понял.

Александр Белавин – профессор Московского независимого университета, ведущий научный сотрудник лаборатории квантовой физики и информации Института проблем передачи информации РАН, главный научный сотрудник Института теоретической физики им. Л.Д. Ландау, доктор физико-математических наук.

Лауреат премии им. Померанчука 2007 года – ежегодной международной премии Института теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ). Лауреат премии Ларса Онзагера 2011 года – ежегодной премии Американского физического общества в статистической физике.

Каждый человек науки видит удивительную устроенность мира

– Параллельно с научными поисками у вас шли поиски духовные, религиозные. Как вы пришли к вере?

– Если кратко сказать, то причин было две. С одной стороны, у меня всегда была тяга к философии, к целокупному знанию. Вторая – то, что для меня тут даже не было вопроса. Я бы сказал, что наоборот, мне непонятно, как люди, которые занимаются наукой, в первую очередь физикой и математикой, могут быть не религиозными. Потому что открываемая в первую очередь людям, занимающимся наукой, красота и устроенность мироздания не может не приводить к религиозному взгляду на мир. Тем, кто не занимается наукой, увидеть это труднее, потому что мир имеет всякие непривлекательные стороны и они на каждом шагу.

Что такое религиозность? Это не вера в то, что дважды два – пять, а это видение того, как прекрасно и удивительно устроено Мироздание, и радостное осознание неслучайности этой устроенности. А другой человек просто может радоваться этому, хотя и не дает себе во всем этом отчета. И это тоже неплохо.

– Многие ученые видят красоту мироздания, но не обязательно становятся верующими. Помните, что Лаплас по легенде сказал, что «я не нуждаюсь в этой гипотезе». Почему в ней нуждаетесь вы?

– У меня нет никакой гипотезы. Это просто твердое знание о том, что этот мир удивителен. Знание о чуде бытия, о чуде устроенности, о чуде существования человека.

Древним евреям было легче: они были кочевым пастушеским народом, над ними было небо со звездами, им было легче увидеть красоту мира, а современному человеку сложно, потому что фонари ослепляют, мы не видим этих звезд и неба. А человек, который занимается наукой и знает, как на самом деле устроен мир, знает также, что мир устроен. И потому для него вера в Творца как раз очень естественна.

– Нередко звучат фразы, что религиозная картина мира противоречит научной картине мира. Как вам, ученому высокого уровня, удается все-таки сочетать религиозный и научный взгляды на мир?

– Нет, этого я вообще не понимаю, я не знаю, где одно противоречит другому, наоборот, одно подтверждает другое. Первая часть Символа веры «Верую во Единого Бога <…>, Творца неба и земли…» – это вообще для меня просто аксиома, я не понимаю, как это не может быть. Ведь каждый человек, тем более занимающийся наукой, видит удивительную устроенность мира.

Когда вы видите, как что-то гармонично устроено, даже тот же радиоприемник, вы же не можете предположить, что это само по себе произошло? Вы же понимаете, что за этим стоит разумный Творец этого дела.

Я же под Богом не подразумеваю что-то такое, что, возможно, атеисты говорят: «Как же такая глупость? Как же в это можно верить?» Речь идет о том, что за этим стоит первопричина.

Мне ужасно нравится история, за точность которой я не ручаюсь, как Луи Пастер, выдающийся химик и микробиолог, и верующий католик, как-то сказал: «Когда я начинал заниматься своими исследованиями, я верил, как бретонский крестьянин. По мере того, как я больше узнавал, как устроен мир в результате своих исследований, моя вера становилась все больше и больше похожей на веру бретонской крестьянки», – то есть веру, не построенную на философии, а наивную веру, которая состоит в удивлении, восхищении от сложности, гармоничности и устроенности этого мира.

– А то, что в мире столько зла, столько войн, столько боли? Люди же часто видят это несовершенство мира, и никакой гармонии для них тут нет.

– На это уже дан ответ. Иисус Христос умер в этом мире, преследуемый этим миром, страшной позорной мучительной смертью на кресте. Этот ответ для меня снимает это противоречие – да, мир таков, и мы, сами люди в первую очередь, сделали и делаем его таким. А призваны мы к тому, чтобы сделать всё по-другому.

В моем становлении как христианина огромное значение имела встреча со священником Александром Менем.

Александр Белавин

Отец Александр Мень тайно крестил меня

– Как вы с ним встретились? Кто-то его посоветовал вам?

– После аспирантуры я работал в Горьком на физическом факультете, преподавал, но время от времени приезжал в Москву. Одним летом то ли 1970-го, то ли 1971 года, не помню, я был на даче у поэта и антропософа Шатрова в Пушкино. И Шатров мне рассказал – они с женой были людьми религиозными, – что неподалеку, в Новой Деревне, появился священник, совершенно замечательный. (Поселок Новая Деревня находится рядом с городом Пушкино, там отец Александр служил, и там же около своей Сретенской церкви похоронен.)

Перед этим отец Александр Мень около десяти лет был священником в других храмах, а в 70-м году был переведен в Новую Деревню. Шатровы меня с ним познакомили, и отец Александр меня крестил. Потом я стал регулярно ходить к нему на службы и понял, что это за человек.

В наше время очень трудно стать христианином, тем более в нашей стране, да и в любое время, наверное, тоже трудно. Для этого нужна встреча с настоящим христианином.

Я много знал людей вполне просвещенных и замечательных, которые были христианами, но встреча с отцом Александром Менем, моим духовным отцом, сыграла ведущую роль в моем приходе в Церковь.

– Сколько прошло времени с момента вашего знакомства с ним и до вашего крещения? Насколько это был длительный процесс?

– Это случилось очень быстро. Я к этому, видимо, был готов. Я уже себя считал христианином, правда, не церковным. В церковь я и так ходил, но не участвовал в Евхаристии.

С некоторых пор меня привлекала и церковь, и служба в православных храмах, и Библия, Евангелия. Там каждое слово для меня было правдой и истиной.

– Где вы брали Библию, ведь она тогда была редкостью?

– Поскольку я был книжником, у меня было все. Были и Пастернак, и Ахматова, и Бердяев, Булгаков, и «Столп и утверждение истины» Флоренского, которым я зачитывался.

– У вас не было проблемы с работой? Ведь раньше очень настороженно относились к людям, которые посещают церковь?

– Скорее всего, так и было, к тому же я был преподавателем в университете, но я свою веру не афишировал. Да и крестил меня отец Александр Мень тайно, в частности, может быть, по этой причине, остерегаясь, что у меня могут быть неприятности. У него был домик около церкви, он там, видимо, таких людей, как я, и крестил.

Отец Александр Мень. Фото: Софья Рукова

– В чем, на ваш взгляд, был феномен отца Александра Меня?

Все знают, что он был необыкновенно ярким человеком. Он замечательно умел рассказывать и писал прекрасные книги, он был человеком необыкновенной красоты. Не для меня одного он открыл суть христианства. Он показывал, что центром христианства является не что-то побочное (а меня привлекала церковная музыка, архитектура и другое весьма немаловажное), а сама личность Иисуса Христа. С одной стороны, он об этом и писал, и говорил, а с другой стороны, он всей своей личностью свидетельствовал о настоящем подлинном христианстве. Встреча с этим человеком была очень важной для меня.

– Вы с ним обсуждали ваши исследования в науке? Он интересовался, чем вы занимаетесь?

– Нет, не очень. Я даже однажды расстроился. Я ему что-то такое рассказывал, а он говорит: «Да ну, что такое наша наука?» То ли он недооценивал нашу отечественную науку, то ли, возможно, предостерегал меня от научного высокомерия…

– Его не интересовала научная картина мира? Не интересовало, как она дополняет религиозную?

– Нет, почему? Очень интересовало, как она дополняет. С другой стороны, я, помню, ему говорю: «Отец Александр, я хочу понять…» и спросил его о чем-то богословском. Я чувствовал, что православие в тот момент – оно и есть самая настоящая суть, что оно является самой замечательной формой христианства. Я забыл, о чем я его спросил. Может быть, я его спросил про тексты каких-то религиозных служб во время особых праздников. Это же действительно очень интересные тексты.

Он отнесся к этому как-то без всякого встречного движения и восторга. Как я понял, он увидел в этом у меня уклон не в ту сторону. Это очень хорошо, говорил он, наша архитектура, иконопись, красота службы и музыки и так далее, но все равно это не самое главное. Я со временем понял, что нечто другое является главным.

– Что самое главное?

– Самое главное – это Христос, который явил высшую истину.

Отец Александр Мень. Фото: Софья Рукова

Теория струн говорит, что наш мир – десятимерен

– Область науки, в которой вы работаете, это квантовая теория поля и теория струн или что-то одно?

– Это и то, и другое, хотя это связанные вещи – одно одновременно является частью другого.

– Есть две точки зрения на теорию струн. Одна – что когда-то эта теория была популярной и очень модной, но, увы, не выполнила поставленных задач. А вторая – что с теорией струн все хорошо, что она активно развивается. А вы что скажете?

– Теория струн действительно очень многогранна. Эта теория оказала огромное влияние на современную математическую физику и математику. Я не чувствую, что я понимаю ее во всем объеме, но, безусловно, это развивающаяся область, наука с огромным количеством связей.

А с другой стороны, я, как и многие мои коллеги, считаю, что это пока – единственный мыслимый вариант построить единую фундаментальную теорию поля, потому что Стандартная модель, которая прекрасно все объясняет на достижимых ныне в ускорителях масштабах энергии, не может объединить сильное, слабое и электромагнитное взаимодействия с гравитационным взаимодействием.

Теория струн – это единственная теория, которая это делает. С одной стороны, она включает гравитацию и включает ее так, что нет никаких противоречий, но с другой стороны, она не достроена, не закончена. Из-за математических трудностей, из-за огромного количества работы, которую нужно еще сделать. Приведет ли эта работа к успеху – трудно сказать. Возможно, нужен какой-то другой подход для построения единой теории мироздания, но пока его нет.

Например, один из открытых фундаментальных вопросов – объяснить, почему в нашем мире существует именно 12 типов фундаментальных частиц, из которых построены сотни и тысячи других элементарных частиц, таких как протоны и нейтроны.

А теория струн объясняет это тем, что на самом деле наш мир десятимерен. Она говорит, что кроме четырех измерений, которые мы видим, имеются еще шесть измерений очень малого размера. И топология этого шестимерного микро-многообразия такова, что существует именно 12 типов частиц.

– Как складывался ваш интерес к наукам? Были у вас колебания, куда пойти учиться, стать гуманитарием или физиком?

– Да, я раздумывал об этом. В детские годы, в юности я много читал, и у меня был интерес к философии. А философия в моем детстве – это в первую очередь марксизм-ленинизм. Поэтому я читал Маркса, Ленина, Энгельса, потом от них я узнал о Фейербахе и Гегеле.

И потом я, в конце концов, скатился «в болото обскурантизма» – начал читать отцов Церкви, а также книги В. Соловьева, С. Булгакова, Е. Булгакова, Н. Бердяева, П. Флоренского и других русских религиозных философов. Это уже было в 60-е годы, когда вся эта литература появилась в книжных магазинах, а я стал страстным собирателем книг (я тогда уже учился в Москве, в МИФИ).

Меня тянуло в философию, и я хотел поступать на философский факультет, хотя в математике я делал явные успехи. Мои родители были далеки от мысли, что ребенку нужны репетиторы и физматшкола, по этой причине я поступил туда, куда не собирался исходно – в Горьковский университет (ГГУ), на радиофизический факультет.

Сначала я хотел поступать на философский факультет, но этому, к счастью, помешал Хрущев. В декабре 1958 года был принят закон «Об укреплении связи школы с жизнью…», где, в частности, говорилось о том, что тем, кто хочет идти на общественно-гуманитарные специальности, сначала нужно отработать у станка два года. Поэтому я решил поступать на радиофак, лучший в отношении физики и математики факультет ГГУ.

Александр Белавин

– На физико-математические специальности можно было идти без трудового стажа, а на общественные дисциплины нельзя?

– Да, и я решил поступить на физику. Первый год я не поступил в МИФИ, и тогда уже, махнув рукой на Москву, я поступил в Горький на радиофизический факультет. Это замечательное место в Горьком, очень тесно связанное с московскими учеными: И.Е. Таммом, М.А. Леонтовичем, Л.И. Мандельштамом, М.Л. Левиным, В.Л. Гинзбургом, который был первым деканом и одним из организаторов этого факультета, вместе с Марией Тихоновной Греховой и другими учеными-горьковчанами. Этот факультет – особая история, очень важная в моей жизни.

 

Зачем бабушка-коммунистка сказала мне о Боге

– Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве, каким оно было, как вы его вспоминаете – оно было счастливым или, наоборот, очень сложным?

– Я родился в городе Горьком (до 1932 года и после 1990-го – Нижний Новгород). Счастливым – сложно сказать. Мои родители рано развелись. Я, продолжая общение с папой, жил с моими мамой и бабушкой – Анной Александровной Белавиной, в девичестве Соловьевой, которая была очень важным, главным человеком моего детства.

Белавин – это фамилия мамы. Папу звали Абрам Моисеевич Раппопорт. Но я жил с мамой, и так получилось, что я ношу мамину фамилию.

У бабушки – вологодские корни. Она была старшей дочерью о. Александра Соловьева, сельского священника села Чуровское Вологодской губернии Череповецкого уезда. У нее было пять сестер и один брат. Бабушка была необыкновенным человеком в нравственном отношении, черта, присущая лучшим представителям русской разночинной интеллигенции того времени.

Бабушка Анна

В 1905 году 16-ти лет она, дочь священника, стала сельской учительницей. В послереволюционные годы проходила известная кампания по ликвидации безграмотности. И она всю жизнь кого-то учила, бесплатно, конечно, и вообще постоянно помогала людям. И она была граждански активным человеком. Может быть, эта черта ее характера мне в какой-то степени передалась…

Когда одна из ее сестер умерла, она забрала ее сына к себе, у другой сестры был арестован муж, и бабушка заботилась и о ее семье.

Дед, Иван Николаевич Белавин, был из бедных крестьян. Он окончил училище в Череповце и работал всю жизнь инженером-механиком морских и речных судов сначала на Черном море, а затем на Волге, где прошло и все мое детство. В 1938 году дед был арестован. Пытками из него пытались выбить признание в преступлениях, которые он не совершал. Он ничего не подписал и, выдержав все пытки, был в 1941 году выпущен из тюрьмы НКВД искалеченным стариком с выбитыми зубами (а ведь ему было всего 55 лет). Прожил он после этого недолго…

Моя бабушка фактически была моим воспитателем. Хотя и с папой я регулярно общался, и он оказал на меня очень большое влияние.

– Папа воевал или работал в годы войны на заводе?

– Мой папа родился в 1919 году. Он мне рассказывал, что в день, когда началась война, у них как раз был выпускной, он учился в политехническом институте в Горьком. Они сразу же после выпускного в институте отправились вместе с друзьями в военкомат, чтобы добровольцами пойти на фронт. Но ему сказали: «Вы никуда не пойдете». Отец работал в войну и всю жизнь на микояновском авиационном заводе. Сначала был конструктором, а потом возглавлял конструкторский отдел на заводе имени Орджоникидзе. Я там тоже один год работал токарем, когда в первый год после школы не поступил в вуз. А мама преподавала в радиотехническом техникуме. Она тоже окончила, как и отец, Горьковский политехнический институт.

– Бабушка как дочь священника повлияла на вас каким-то образом?

– Бабушка не была религиозным человеком. Во всяком случае, я до сих пор не знаю, верила ли она в Бога. И, наверное, никогда не узнаю.

С одной стороны, бабушка была дочерью священника, она с большим уважением относилась к отцу и к деду. О них рассказывала, что это были одновременно и священники, и труженики (землю они сами пахали). Своим трудом они содержали свои большие семьи. Это были честные сельские священники.

С другой стороны, она же была коммунисткой. Но странно, что первые знания на религиозную тему я получил именно от нее. Зачем-то она мне, мальчику, как-то сказала: «Бог един, но в трех лицах, и тайна сия велика есть». Для меня это загадка: зачем она мне это сказала? Но слова эти запали мне в душу.

Семья о. Александра Соловьева

– Что бабушка говорила о судьбе своего отца-священника? Что с ним случилось?

– Она говорила, что в 1922 году, когда были гонения на Церковь, он был арестован, церковь была закрыта, его собирались расстрелять, но этого не произошло, возможно из-за того, что у него на руках было несколько дочерей. Он умер там же в Чуровском около 1929-1930 года, и его двух незамужних дочерей также взяла к себе бабушка, как и свою мать. Они жили с нами до конца своих дней.

– Для ваших родных смерть Сталина была ударом или радостью?

– Смерть Сталина оставила очень яркое воспоминание. Мне тогда было 10 лет, и я помню это утро. Рядом со мной было три женщины. Мне нужно было идти в школу, я учился в 3-м классе. Тут мы узнали по «тарелке» о смерти Сталина. Но ни у мамы, ни у бабушки не было слез, навзрыд плакала одна Люся, моя двоюродная тетка, которая была тогда студенткой и комсомолкой.

– Как вы пережили десталинизацию, когда начали освобождать людей из ГУЛАГа? Были ли в вашей семье разговоры об этом?

– Был однажды. К нам домой пришел папа (он к нам иногда приходил, чтобы меня забрать и со мной общаться, иногда я к нему ездил, мы с ним гуляли). Незадолго до этого прошел XX съезд, а мой папа был членом партии, как и бабушка. Когда папа пришел, они с бабушкой заперлись в комнате и что-то обсуждали. Потом я понял, что они обсуждали письмо XX съезда членам партии, где рассказывалось о «культе личности Сталина» и о репрессиях.

– С вами об этом не говорили? Вам письмо это не читали?

– Нет, не читали. В отличие от родных я уже в юные годы был настроен антикоммунистически. Про папу я не говорю, когда я у него бывал, то нередко видел, как папа слушал по приемнику западные радиостанции, хотя их тогда «глушили». С моими родственниками, даже с бабушкой, из-за моих антисоветских взглядов у меня часто бывали споры.

Александр Белавин со своим отцом, Абрамом Раппопортом

Где учат физике элементарных частиц

– Как проходила ваша учеба в Горьковском университете? Вы поняли, что математика и физика – это ваше?

– Да, конечно, я это понял сразу же – мне доставляли наслаждение и математика, и физика. На этом радиофизическом факультете были замечательные преподаватели и по общей, и по теоретической физике. В частности, замечательный учитель, ученый и писатель Михаил Адольфович Миллер.

Там было очень интересно учиться. Однако я доучился до середины четвертого курса в ГГУ, а потом перевелся в Московский инженерно-физический институт (МИФИ).

– Почему?

– Когда я поступил в ГГУ на радиофак, этот факультет уже существовал лет десять, и одновременно существовал НИРФИ – Научно-исследовательский радиофизический институт, в котором работали ученые разных направлений. Впоследствии он разделился на три института, включая Институт прикладной физики Академии наук.

На этом факультете существовала давняя традиция научного контакта с Москвой, даже когда Виталий Лазаревич Гинзбург уже не был деканом этого факультета. Туда приезжали великие ученые из Москвы и читали лекции о науке. Студенты и профессора радиофака заполняли огромную аудиторию.

При мне в Горький приехал Игорь Евгеньевич Тамм (лауреат Нобелевской премии по физике 1958 года) и рассказывал о генетике. Это был 1963 год, генетику только что реабилитировали, и он, считая нужным компенсировать тот ущерб, который нанесли сталинские репрессии биологии в нашей стране, рассказывал не о физике, а именно о генетике, чтобы ее поддержать.

Потом приехал Гинзбург (в 2003 году он станет лауреатом Нобелевской премии за научные исследования по сверхпроводимости 1950-х годов) и рассказывал об элементарных частицах и о физике космических лучей. Это было крайне интересно, красиво, и я уже начал понимать, что «вот это то, чем я хочу заниматься». Потом, наконец, приехал Евгений Львович Фейнберг, замечательный физик из ФИАНа, и опять же рассказывал о физике элементарных частиц, и я окончательно понял, что мне нужно именно это.

– И вы решили заняться физикой элементарных частиц?

– Я попросил нашего профессора М. А. Миллера узнать у Е. Л. Фейнберга, где учат физике элементарных частиц. Фейнберг дал странный и интересный ответ, которому я тут же поверил. Он сказал, что этому учат в МФТИ, но он думает, что лучше этому учиться в МИФИ.

В середине учебного года (я тогда учился на четвертом курсе), где-то в ноябре-декабре я поехал в МИФИ. Там показал свои отметки, мне сказали: «Да, пожалуйста, переведем вас сюда. Забирайте из Горького документы». Я вернулся в Горький, меня уговаривали, чтобы я этого не делал. «Мы вас в аспирантуру устроим к самому Гинзбургу», – говорил мне декан. Но я не сдавался и, получив свои документы, поехал снова в Москву.

Приехав в МИФИ, я сдал необходимые документы заместителю декана Проценко. На следующее утро, когда я снова пришел в деканат факультета экспериментальной и теоретической физики (ЭТФ), он мне сказал: «Вы знаете, мы вас никак не можем принять, потому что в середине года переводы не разрешены». Видимо, они внимательно прочитали мою анкету, увидели, что мой папа – Абрам Моисеевич Раппопорт, и поняли, что «в середине года никак нельзя меня перевести».

Я иду к заместителю ректора и говорю: «Как же? Я в ГГУ отпросился, забрал документы, меня здесь обещали взять». А он говорит: «Никак нельзя в середине года, не разрешается».

А я говорю: «Меня же назад не примут». А он меня так тепло, по-отечески заверяет: «Ничего, мы вам через министра устроим, чтобы взяли обратно».

Я был в трансе, позвонил домой, рассказал обо всем бабушке. Она, старая большевичка, позвонила незнакомому ей до этого профессору Миллеру, про которого она знала только от меня, и, обратившись к нему «товарищ Миллер», чем его, наверное, немало позабавила, рассказала о том, что произошло.

Михаил Адольфович позвонил академику Леонтовичу (а это был Человек!). Михаил Александрович позвонил ректору МИФИ, и через несколько дней я был таки принят.

И это было действительно замечательно! В МИФИ нам читал лекции Исаак Яковлевич Померанчук (1913-1966), гениальный физик-теоретик (в 2007 году А. Белавин стал лауреатом одной из высших российских наград по теоретической физике – международной премии Померанчука, присуждаемой в ИТЭФ. – Ред.). Кроме того, лекции нам читали Аркадий Бенедиктович Мигдал, Вадим Давыдович Мур по квантовой теории поля и другие замечательные преподаватели. В общем, там было очень здорово. И потом я стал дипломником в ИТЭФ (Институте теоретической и экспериментальной физики) у Михаила Васильевича Терентьева.

Александр Белавин

Инстантон был обнаружен на даче

– Чему была посвящена ваша кандидатская диссертация?

– Я написал ее уже к окончанию аспирантуры. Она была посвящена физике слабых взаимодействий. Моим научным руководителем был Игорь Юрьевич Кобзарев.

– Почему вас не оставили в Москве и как вы потом оказались там?

– Одна причина была – в моих анкетных данных, а другая причина была в том, что я не был москвичом. Даже для ИТЭФа жилье было проблемой. Но в это время в Черноголовке возник Институт теоретической физики имени Ландау, и мой научный руководитель сказал мне, чтобы я туда съездил и поговорил с людьми оттуда, может быть, меня туда возьмут.

Я поехал в Черноголовку, это был 1970 год, и поговорил там с Львом Петровичем Горьковым (одним из основателей ИТФ) о своих занятиях со слабыми взаимодействиями. То ли из-за того, что я такой плохой рассказчик, то ли из-за чего-то еще другого, но мой рассказ не произвел большого впечатления на Горькова, и я не был взят в этот институт. И я отправился домой в Горький.

В Москве у меня был друг, замечательный ученый Александр Поляков (в 2013 году стал лауреатом Премии по фундаментальной физике, а в 2011 году они с А. Белавиным и А. Замолодчиковым получили совместную премию Ларса Онзагера за открытие конформной теории поля. – Ред.). Было обидно, что он в Москве, а я в Горьком.

И в Горьком мне пришла в голову мысль, что не только мне надо ездить в Москву, а надо Полякова приглашать в Горьковский университет, чтобы он читал там лекции. Поляков приезжал два раза в год примерно на неделю и читал какой-нибудь мини-курс. Я договорился с А. В. Гапоновым-Греховым, который был директором НИРФИ (Научно-исследовательского радиофизического института), что хорошо бы какие-то деньги платить за эти лекции. Он это поддержал. Так наше взаимодействие с Сашей продолжилось.

Про Полякова я хотел бы сказать еще вот что. Саша – не только великий ученый, но и замечательный преподаватель. Ужасно, что ни один российский университет: ни МИФИ, ни МФТИ, ни МГУ – не пригласил его преподавать. Только И.Г. Петровский, ректор МГУ (1951-1973) незадолго до своей смерти с Сашей на эту тему вел переговоры, но после его смерти все и закончилось.

То, что Поляков читал лекции в Горьком, сыграло большую роль. В частности, Владимир Казаков, ныне очень известный ученый, профессор Эколь Нормаль в Париже, будучи тогда студентом ГГУ, слушал эти лекции Полякова.

Итак, я ездил в Москву, а Саша приезжал в Горький. И в один прекрасный день мы с ним открыли «псевдочастицы» – инстантоны. Некоторое время было непонятно, – являются ли инстантоны стабильным минимумом действия Янга – Миллса. Думая об этом, я понял, что это действительно так, а также, что инстантоны являются решением уравнения дуальности. Это само по себе оказалось важным и одновременно было доказательством стабильности инстантонов. Это произошло в одну прекрасную июньскую ночь накануне дня рождения моей дочери Ани, 26 июня 1975 года.

Наутро я позвонил Саше в Москву. Поляков был очень обрадован. А ночь эта была с четверга на пятницу, по пятницам в Институте теорфизики им. Ландау как раз собирается ученый совет. Приехав в институт, Саша тут же на совете выступил и рассказал об этой новости. А тогдашний директор института Исаак Маркович Халатников умел ценить интересную науку. Вскоре после этого мне было предложено перейти в Институт им. Ландау.

Халатников пригласил в институт замечательных математиков С.П. Новикова и Я.Г. Синая. Он был широким человеком, в отличие от других отцов-основателей института. Я всегда испытывал ощущение, что наша группа квантовой теории поля – инородное для Института им. Ландау тело. Хотя для Полякова делалось исключение.

– Откуда взялось слово «инстантон»?

– Это не мы придумали. В нашей работе мы назвали это явление «псевдочастицей». Я говорю о работе вместе с А.С. Шварцем и Ю.С. Тюпкиным (A. A. Belavin, A. M. Polyakov, A. S. Schwartz, Yu. S. Tyupkin, Pseudoparticle solutions of the Yang – Mills equations, Phys. Lett. B59 (1975), no. 1, 85–87). Но вскорости после нее Герард ‘т Хоофт (впоследствии Нобелевский лауреат по физике 1999 года), используя инстантоны, объяснил так называемую U(1)-проблему.

– Он вашу статью уже видел?

– Да, и сослался на нее. Вообще, статья Хоофта сделала рекламу нашей работе. (Не вдаваясь в детали, поясню, что U(1)-проблема – это вопрос о том, почему псевдоскалярный эта-мезон существенно тяжелее, чем пи-мезоны; ‘т Хоофт объяснил это тем, что существуют инстантоны).

– Он имел в виду, что инстантон – это какое-то быстрое перескакивание?

– Да, он назвал эту псевдочастицу инстантоном, потому что инстантон – это не частица, это процесс. Это процесс, который происходит во мнимом времени. Сначала ничего не происходит, а потом в некоторый момент мнимого времени возникает всплеск янг-миллсовского поля, который потом снова исчезает. Но этот процесс происходит в конечное время, которое является мигом (an instant) по сравнению с бесконечностью.

Открытие инстантона произошло в замечательном месте – на даче Есенина – Мейерхольда в Подмосковье. Поскольку эта дача находится на выезде из Москвы в Горький, мне показалось правильным ехать туда не на поезде, а на попутной машине. Вот я и поехал туда на попутном грузовике.

Александр Белавин

– То есть придумали все это в грузовике?

– Нет, инстантон был обнаружен на этой даче. Одновременно мы там встретили еще трех маленьких ежиков в траве. Я воспринял это как такое символическое совпадение. Потому что, на самом деле, еж в некотором смысле напоминает инстантон. Ежа нельзя причесать, и инстантон не пригладишь. Они оба топологически нетривиальны.

– Вы открыли инстантоны вдвоем с Александром Поляковым или в одиночку?

– Это открытие завершило нашу общую работу, решило проблему, о которой мы думали.

 

Я бы посоветовал учиться математике всем

– Объясните, как работают физики-теоретики? Как рождается что-то уникальное? Вы ходите, думаете, разговариваете – и потом раз, и рождается уравнение? Как это объяснить тем людям, которые никогда не занимались физикой?

– Бывает, что у вас есть некий вопрос и некое знание, вы долго все это обдумываете, а потом может произойти скачок в понимании. Трудно сказать, как и почему это происходит.

– Благодаря тому, что вы стали в Москве работать, вам удавалось чаще встречаться с отцом Александром Менем? Это способствовало вашей более интенсивной духовной работе?

– Да, конечно. Когда я стал жить в подмосковной Черноголовке, то я старался ездить в Новую Деревню хотя бы раз в неделю. Ездил туда я на попутных машинах по так называемой «бетонке». Она идет от Черноголовки в сторону Ярославского шоссе. Машины у меня тогда не было. На автобусах ехать было долго. Черноголовка – это на северо-восток от Москвы, а Новая Деревня – почти на север, и «бетонка» их связывает.

– Есть ли у вас понимание, кому понадобилось его убивать?

– Это понадобилось тем, кто ненавидел то, что он делал. Ненавидел его проповедь христианства, его свидетельство о Христе.

– Боитесь ли вы смерти?

– Только в том смысле, что жизнь коротка, а хочется успеть осуществить то, что намечено.

– Чем вы сейчас в науке занимаетесь?

– В прошлом семестре я читал курс лекций студентам МФТИ и Независимого Московского университета. К лекциям приходилось, как всегда, много готовиться. В то же время у меня есть несколько научных задач, связанных с теорией струн, над которыми мне хочется продолжать думать. Вот этими делами и собираюсь заниматься.

– Молодому человеку, который сейчас вступает в жизнь, вы бы посоветовали идти в науку: в физику, математическую физику или математику? Почему, если да?

– Я бы посоветовал учиться математике по возможности всем. Своих внуков, у которых пока видимого призвания к научной работе не наблюдается, я тоже пытаюсь убедить в том, что чем бы они дальше ни занимались, математика важна. Но идти ли в науку – это каждый должен решать для себя сам. Научная работа должна быть призванием.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Темы дня
Премьер-министр отметил, что люди с ограничениями по здоровью должны быть обеспечены доступом к социальным лифтам
Новая система позволит с математической точностью оценить индивидуальность каждого ребенка
"Для проезда по России студенты, наша молодежь должна иметь очень серьезную дотацию, чтобы иметь возможность посмотреть,…

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: