«Каждое утро я встречаю учеников у входа в школу». Директор школы Артур Луцишин

«А что, к вам можно?»

— Вы директор, который по утрам встречает детей на входе в школу. Почему вы это делаете?

— Я так привык с тех пор, как стал работать учителем. Помню девяностые годы: время такое непростое, а у меня школа, аспирантура, семья, ребенок. Диссертацию я писал по ночам от руки. Не каждую ночь, но часто. И вот всю ночь пишешь, пишешь, потом приходишь к восьми утра в школу дежурить, стоишь: «Здравствуйте, дети» (смеется).

Если ты нормально работаешь и дети рады тебя видеть, ты получаешь позитивную эмоцию и даришь ее в ответ. Иначе ну пришел ты, сел в свой кабинет, открыл компьютер. Потом пришли дети, у них урок по расписанию: «Здрасьте, здрасьте», — а звучит по смыслу и интонации прямо противоположное.

Дети видят, что директор живой человек, что к нему можно обратиться всегда, а не только в приемные часы: по утрам он стоит у входа, и любой, кто зашел, может сразу решать свой вопрос. Не сразу они начинают улыбаться, какое-то время во взгляде читаешь: «Кто ты вообще такой? Зачем ты здесь?» Но потом все налаживается. Увы, я не каждый день стою. У директора довольно много забот. 

— Забот много, поэтому директора обычно видят детей только в отчетах и на линейках. 

— Там я их тоже вижу. Но мне важно общаться. Чем больше детей твои товарищи, тем яснее смысл твоей работы. 

Когда я пришел работать в эту школу, было так удобно ходить от метро пешком! Никто меня не знает, я невидимка. Идут родители, идут дети, разговаривают. Я тоже иду, слушаю обрывки разговоров, делаю выводы о том, насколько хорошо работает школа. Сейчас, конечно, пока выйдешь из метро и пройдешь по переходу, уже три раза поздороваешься — примелькался.

— Фраза «В кабинет к директору» способна повергнуть в ужас детей, да и взрослых тоже. Какие эмоции она вызывает у вас в школе? 

— Некогда частью школы, где я раньше работал, стала гимназия имени одного народного учителя. Те, кто при нем учился и работал, рассказывали, как они его боялись и как переходили на другую сторону, если видели, что он идет неподалеку. Было другое время, другие задачи у директора. 

У меня нет задачи держать кого-то в страхе: вот, я директор школы! Бывает, приходит новый учитель: «А что, к вам можно?» Нужно! Пишите, звоните, почта есть, телефон есть, где кабинет — знаете, дверь открыта. В этой школе я отработал всего два с половиной года. Детей для разбирательств ко мне в кабинет пока не приводили. В прежней такого тоже не припомню.

— Ребенок нашкодил, подрался, что-то еще. Кто с ним будет первый разговаривать? Вникаете ли вы в такие истории? 

— Если я буду в каждую такую историю влезать, школа развалится. Но думаю, что я в курсе всех особых событий. У детей свои отношения, свои амбиции, это часть школьной жизни. Кто должен реагировать? Тот значимый для ребенка взрослый, который ближе всего. 

Стою как-то на первом этаже, недалеко от входа, разговариваю с коллегой. Мимо проходит одиннадцатиклассник. Парень отличный, активный, везде участвует — и вдруг он в черной майке с не очень приличной надписью на английском. 

«Вася, ты читать умеешь?» — «А что?» — «Перевести, что здесь написано?» — «Не, не надо». Пошли ко мне в кабинет, поговорили. Оказалось, ему эту майку подарил друг. Я спросил: «Неужели ты хочешь, чтобы это прочитали маленькие дети, которые бегают по школе?» — «Нет, я понял». Мы с замдиректора нашли майку с логотипом нашей школы, переодели этого Васю, он пошел на урок. С мамой тоже поговорили. Окончил Вася одиннадцать классов, сдал ЕГЭ, поступил в хорошее место.

Понятно, что ребенок растет и пробует на прочность установленные рамки: ломается, не ломается, куда можно, куда нельзя. Он ищет себя и зачастую правда не понимает, что приемлемо, а что нет. Мы все такими были. Можно было накричать, поднять шум, репрессии устроить. Но что бы это принесло, да? 

— Когда вы уходили работать в эту школу, часть детей из прежней пошла за вами. Что вы почувствовали, когда узнали об этом?

— Я не харизматический лидер, который ведет за собой и освещает путь (смеется). Я удивился. Все-таки школа, где я работал, довольно далеко от нынешней. Но дети сюда пошли. Думаю, не столько ради меня, сколько ради самой школы: они ведь поступали в десятый класс, им нужно было сообразить, что делать дальше и зачем, поэтому искали хорошую школу. 

Они поверили, что здесь сильные учителя, комфортные условия, в числе прочего и материально-технические. Они приехали, их встретили, поводили по кабинетам и лабораториям. Конечно, пришли ко мне в кабинет, мы обнялись, пожали друг другу руки. Этим летом они выпустились, все поступили. 

«Пять высших образований на двоих — а кот нами командует»

— Кстати, этим летом родители выпускников из разных регионов жаловались на отказы в зачислении в десятый класс: нужен высокий средний балл аттестата, олимпиады. Как у вас? Что думаете о самой идее отбора?

— Ключевой момент — кого считать желающим. Видимо, в десятый класс все-таки должен приходить не просто ребенок, который получил основное общее образование, но который реально хочет учиться в старшей школе.

Прекрасно знаем, что в советские времена после восьмого класса ребята шли в техникумы, школы фабрично-заводского ученичества и так далее. В девятые, а позже и в десятые классы брали не всех. Но была тогда и есть до сих пор довольно заметная прослойка старшеклассников, которые учатся просто потому, что им нравится проводить еще два года в школе: «Не хочу я ни в какие ПТУ, там одни балбесы. Я поступлю в университет, а потом наконец-то начну заниматься полезным делом». 

А потом некоторые не могут получить аттестат, сдать ЕГЭ. Они пересдают, еле-еле перешагивают порог по русскому и математике, наконец получают аттестат, но не знают, что делать дальше. 

Идея-то какая: старшая школа должна быть ступенью, с которой можно подпрыгнуть и оказаться в добротном, престижном вузе. 

В нашей школе мы хотим видеть всех желающих учиться в десятом и одиннадцатом классе. Кто к этому готов, кто не готов — есть критерии. Наша школа здесь ничем не отличается от любой другой московской школы: поступить могут те ребята, которые сдали четыре ОГЭ со средним баллом не менее 3,75. 

В московских школах на средний балл аттестата никто не смотрит. Не могу отвечать за то, что происходит в регионах, могу пояснить про систему, которая вот уже два года работает в Москве. Если ты сдал четыре ОГЭ хотя бы на три четверки и тройку — все, ты можешь поступить в старшую школу. Но если ты еле-еле вытянул на тройки, зачем ты пойдешь в десятый класс? Что ты там будешь делать? 

— Да, но если я взялся за голову только в конце девятого класса и захотел в университет? Поезд ушел, придется поступать в колледж? 

— Есть еще одна опция. Все сдали ОГЭ, а я плохо себя чувствовал, не тот вариант попался, что-то не срослось, баллов не хватило. Ты можешь дважды попытаться повысить свой результат, написав такой же экзамен, только он будет называться независимой диагностикой МЦКО. Бесплатно школа тебя направляет, ты сдаешь в июне — в начале июля. И если ты все-таки взялся за ум поздно, у тебя остается время, чтобы догнать остальных. Если пересдашь, мы тебя возьмем с большим удовольствием. 

— То есть система пытается быть человечной. 

— Система старается, школа старается, наша школа в частности и в особенности старается изо всех сил. Мы заинтересованы в том, чтобы ребенку было комфортно. А комфортно ему, когда он что-то понимает, успевает, получает нормальные отметки. Если он не понимает, зачем он сюда приходит? Какой там комфорт, что ему делать? 

Поэтому система ориентируется на выбор, и я убежден, что это правильная история. Все можно по-разному преподносить. Можно сказать, что да, сейчас в школах отбирают детей, не принимают тех, кто так хочет учиться, пытаются всех выставить в колледжи и прочее. 

— Так и говорят!

— Первое. Сегодня колледжи не такие, какими они до сих пор рисуются в массовом сознании. Мы с вами сидим в здании нашей школы, здесь культурно, приятно. В колледжах сейчас едва ли не лучше, вот правда, и у детей есть возможность зарабатывать: они уже настолько нужны, что не каждый по окончании вуза получает такие перспективы. 

Второе. Толковые дети, которых мы бы с удовольствием оставили у себя в школе, теперь нередко уходят в колледжи, понимая, что там они ближе к профессии, к успеху, к хорошему заработку. 

Так что система изменилась, но не к худшему. Она позволяет детям взяться за ум пораньше, но никого не ограничивает. 

Понятно, есть вопросы социального престижа: ну как это у меня не будет высшего образования? Не так давно я посчитал, что у меня, оказывается, три высших образования, аспирантура и кандидатская степень. То, что их три, до меня долго не доходило: учитель истории, потом управление школой, еще раз управление школой.

Моя жена учитель истории, тоже кандидат наук. Вот у нас два кандидата наук и пять высших образований на двоих — а наш кот нами командует. 

«Становлюсь сентиментальным, плачу два раза в год»

— Что бы вы сказали родителям и будущим одиннадцатиклассникам, которые в панике смотрели на приемную кампанию?

— Я говорю каждый год, что одиннадцатый класс — это самый тяжелый год в вашей жизни, ребята. Но когда вы уйдете во взрослую жизнь, легче не станет. 

Вы все поступите. Нет, не «ой, ребят, да ладно, вы все поступите!» Я констатирую это как факт. Все наши дети в предыдущем году нашли себя, поступили, а значит, и вы поступите, все зависит от вас. 

Опять-таки, вопрос интерпретации. Значительное количество бюджетных мест в самых престижных вузах на самых престижных специальностях занимают ребята, поступающие по праву БВИ, и эта система сложилась лет пятнадцать тому назад. 

Я помню, как был пять лет руководителем команды Москвы на заключительном этапе Всероса по обществознанию: тогда моя дочь окончила школу, выиграла Всерос и без экзаменов поступила в Высшую школу экономики. У нее были подружки, с которыми она ездила на заключительный этап: две девчонки стали призерами, а третья, самая толковая, не стала, но тоже поступила. Сейчас они все три успешны. 

Так что система давняя. Не надо винить олимпиадников в том, что они молодцы. Знаете, чем старше, тем более сентиментальным я становлюсь. Обычно плачу два раза в год: первый — когда на финале Всероса награждают наших ребят, потому что понимаю, чего им стоила победа, и второй — на последнем звонке. 

Я бы не разделял пессимистический взгляд. Всегда были ребята, которые преуспевают. Не каждый может быть чемпионом. Но каждый, кто старается, найдет себе достойное место. 

— Кстати, о поступлении. Вы ведь не только директор и учитель, но и эксперт ЕГЭ по истории, обществознанию. Как вы оказались по эту сторону экзамена? 

— Когда ЕГЭ только-только начинали проводить, меня пригласили в предметную комиссию. Потом я стал директором, но продолжил этим заниматься. Если я эксперт, то я понимаю всю кухню подготовки и работы учителя изнутри, говорю с учителями на одном языке, мне проще ставить задачи, а им проще со мной работать: они понимают, что я такой же, как они.

Плюс, работая экспертом, ты поддерживаешь уровень знания предметов, как ни крути. Это нужно, чтобы ты с самыми мотивированными детьми был на одной волне и чтобы они не сказали: «Он учебник пересказывает, а мы тут уже историографией занимаемся».

— Сейчас много разговоров о том, что ЕГЭ перестает справляться со своей задачей, потому что растет число стобалльников. Звучат предложения совсем его отменить или усложнить до олимпиадного уровня. Экзамен правда стал таким простым?

— Могу говорить только про историю и обществознание. Эти экзамены простыми никогда не были и такими остаются, если посмотреть статистику. Другое дело, что и программа усложняется, и дети становятся более мотивированными, они показывают все более высокий уровень. Помню, как мы проверяли ЕГЭ году в 2009, тогда еще были бумажные бланки: ставишь крестик, крестик, крестик. Много заданий из второй части дети вообще не трогали. Сейчас картина другая. 

— Что хуже для обычного ребенка — совсем отменить экзамен или усложнить задания?

— Не думаю, что на серьезном уровне стоит обсуждать вопрос отмены ЕГЭ. Не хочу даже вспоминать, как выглядело раньше поступление в вузы до его введения. То, что ЕГЭ есть, это прекрасно. Я сам когда-то окончил школу в далеком-далеком, маленьком-премаленьком дальневосточном городке. И вот я поехал в Москву сдавать экзамены. Сейчас ЕГЭ пишешь — и поступаешь, тебя заметят.

Я сам раз в три года хожу его сдавать. В этот раз впервые сдал не на 100 баллов, а, кажется, на 98. Там есть нюанс: эксперты не только решают задания, но и проверяют работы по критериям, но смысл в том, что ЕГЭ действительно усложняется. И это хорошо. Если я иду и левой ногой пишу на 100 баллов, какой это экзамен? 

ЕГЭ я бы сохранил, но усложнил бы ряд заданий. «В каком году была битва на Калке?» — «В 1223-м». Молодец! Можно выучить, как раньше учили телефонные справочники. Зачем это? Задания должны быть непроходными и творческими. При этом не хочу сказать, что сейчас ЕГЭ — формальная вещь, которая не позволяет разглядеть одаренность ребенка. Наоборот. Но ты должен понимать правила, по которым ты его пишешь. 

— Я знаю победителей и призеров Всероса, которые писали ЕГЭ на 70–80 баллов, а некоторые не писали вовсе, потому что не их формат.

— У нас в школе обучалось и обучается много талантливых спортсменов. В этом году одна наша знаменитая фигуристка получила аттестат, причем отлично сдала ЕГЭ. Смотрите, та же самая фигуристка готовит с тренером программу: она талантливая, прыгучая, она понимает, сколько нужно сделать прыжков, какая должна быть дорожка, какие должны быть связки и так далее. Можно сделать четыре одинаковых суперпрыжка, но погореть, потому что ты нарушишь правила. Если ты умный, ты должен понимать, по каким правилам ты играешь. Можно хорошо знать предмет, но при этом неудачно сдать ЕГЭ.

У нас ученик выиграл Всерос по истории. Ему и не надо было уже, а он пошел и сдал ЕГЭ по истории на 100 баллов. Понимай правила игры. Да, тебе физически хватает сил сделать десять раз один и тот же прыжок, но ты от этого ничего не выиграешь. Умный ребенок с помощью умных взрослых всегда поймет, чего от него хотят на ЕГЭ. 

То, что ЕГЭ проверяет знания, — тоже факт. Я помню все эти разговоры про «угадайку», когда его только вводили. ЕГЭ сильно изменился, по крайней мере по обществознанию и истории. По-прежнему субъективность присутствует, без нее никак — это особенность социального познания. Но в целом сегодня он решает те задачи, которые призван решать. Я сторонник ЕГЭ со всех позиций: как директор школы, как учитель… да как отец родной.

«Хотим, чтобы наш ребенок был супер, а вы нам дали вчерашнюю студентку»

— Вы застали и остатки советской системы, и цифровизацию, и ЕГЭ, и новые ФГОСы. Скажите честно: система образования стала лучше или хуже? Не по бумажкам, а для ребенка? 

— Мне думается, во все времена система образования адекватна запросу. В советское время это был запрос государства. В 90-е годы — видимо, запрос личности: каждый сам за себя, стала важна индивидуализация и предельная свобода, порой она переходила в произвол. Сейчас, наверное, на первом месте социальный запрос, отсюда все эти сюжеты, связанные с профилизацией, с возможностью получить образование в колледже. 

Знаете, у меня первая запись в трудовой книжке была: «Тренер-преподаватель шахматного клуба». Потом была армия. В школе я работаю с 1994 года, причем без перерыва. Когда ты внутри, ты еще не совсем эти изменения и замечаешь или замечаешь задним числом. Сейчас время совершенно необычное, новое, и задача школы ему адекватна.

— А дети как-то изменились? 

— Дети сильно меняются каждое десятилетие, при этом оставаясь детьми. Они абсолютно свободные, у них нет боязни перед взрослыми, чего в годы моего детства представить себе было невозможно. Они ставят под сомнение авторитет взрослого по любому вопросу, в каких-то вопросах они взрослых превосходят, поскольку у них есть альтернативные источники информации.

У нас было счастливое детство, потому что мы спокойно жили даже в условиях бытовой неустроенности, холодной войны и ожидания атомной бомбы. Они живут в условиях серьезной психологической нагрузки, тонут в информации. 

— В одном интервью вы говорили, что вам важно выстроить правильное общение между детьми, родителями, администрацией. Не секрет, что молодые учителя бегут из школы из-за конфликтов как с администрацией, так и с родителями. Что с этим делать директорам?

— У нас в школе много молодых учителей. Само собой, поначалу они получают массу негатива от родителей. Вот сегодня на собеседовании была молодая учительница начальных классов и говорила, что в ее прежней школе родители жаловались: «Потому что я молодая». Ну молодая так молодая, это быстро проходит. Молодость — ваше преимущество: вы молодой, интересный, растущий энтузиаст, на вас хорошо реагируют дети, они к вам ближе. 

Молодому учителю нужна поддержка. Да, конечно, вот сказал оригинальную мысль! Но если ты как директор не выстраиваешь эту работу, тогда кто будет этим заниматься? У нас у каждого молодого учителя есть наставник, старший товарищ. Есть клуб «17+» для тех учителей, которые только-только пришли в школу. Мы с ними встречаемся, у нас есть активности, чтобы они чувствовали себя командой. 

Давным-давно одна моя ученица окончила школу, отучилась в вузе и пришла в предыдущую школу, где я работал. Она стала классным руководителем моей дочки, но через три года она ушла в стюардессы: летала в Париж и прочее. Потом вернулась — и до сих пор она в школе. Это я веду к тому, что одни искусственные меры вроде выплат молодым специалистам проблемы не решат. Люди стремятся работать в нормальной обстановке, когда отношение к ним не формальное и когда они чувствуют поддержку. Ты, конечно, рискуешь, когда берешь молодых. Но потом выигрываешь. 

— Хорошо, но родители? Они же сейчас беспокойные, наседают на учителей, пишут им днем и ночью. Не знаю, наседают ли на директора. 

— Ясно, что все знают, как учить, лечить и тренировать футбольную сборную, а любой родитель понимает в педагогике в десять раз больше, чем кандидат наук. Но тут рецепты простые. Я стараюсь быть открытым для общения и честным. Ты можешь делать что-то не то, но ты вступаешь в диалог — и тогда гораздо проще находить общий язык. А еще нужно действовать в интересах ребенка.

— Родители же всегда выступают за интересы ребенка, разве нет? 

— Это им так кажется. Они тоже не всегда понимают правильно. Приходит родитель и говорит: «У нас молоденькая учительница. Мы хотим, чтобы наш ребенок был супер, а вы нам дали вчерашнюю студентку, как это так?»

Начинаешь говорить с родителем. Учительница ошиблась? Да, конечно, ошиблась. Спасибо, что подсказали, она больше так не будет. При этом она старается — раз, у нее глаза горят — два, у нее компетенции — три, она сделает все, чтобы ваш ребенок получал знания. Масса таких историй. Но бывают и другие, когда родитель оказывается прав и учителю работать в школе действительно не нужно. 

Директор, который играет в шахматы

— Так, я нашла удивительный факт. В пандемию вы онлайн читали детям вашей школы «Гарри Поттера». Что вами тогда двигало? 

— Это самая популярная книга для подростков, они готовы ее слушать. К тому же на Гарри Поттера тоже падали разные проблемы, приключения. Согласитесь, пандемия стала для нас необычным испытанием, и никто не знал, как мы из нее будем выходить. Так что хотелось найти что-нибудь созвучное, но что непременно хорошо закончится. 

— Что думаете про Дамблдора? Он ведь тоже был директором. Есть ли у вас с ним что-то общее? 

— Уж где я, а где Дамблдор… У него была уникальная школа. Может быть, каждый директор хочет думать, что его школа уникальна. Но я прекрасно понимаю, что я работаю в солидной московской школе и таких солидных школ здесь сотни.

На протяжении всех лет, пока Гарри Поттер учился в Хогвартсе, он каждый раз брал на должность учителя по защите от темных искусств абсолютно не того человека. Ни разу не угадал. Может быть, он делал это специально, мы не знаем. Но ошибался он точно. Имеет ли право московский директор ошибаться? У нас с коллегами однажды даже были дебаты на эту тему. Я доказывал, что имеет право, потому что ошибки неизбежны. 

Еще Дамблдор, как ни крути, учил очень разных детей с разными ценностями. Одно дело — Гарри Поттер и его тусовка, другое — Драко Малфой и «Слизерин», аристократы, которые были совсем недобрыми ребятками. Дамблдор учил всех, в каждом видел потенциал. 

— А все-таки кто вы больше, учитель или директор? 

— Мне бы хотелось сказать, что директор-тренер, директор-наставник. Но сам я ощущаю себя учителем истории, который работает директором. Видимо, так. Учительство как сущность — оно никуда не девается. Плюс накладывается мое шахматное прошлое, а у шахматистов особый тип мышления. 

— Откуда шахматы? 

— Когда я был маленький, шахматы были самым главным интеллектуальным занятием и развлечением страны. Про шахматистов знали все от мала до велика, в любой газете в каждом номере был раздел шахматных задач. Десяток гроссмейстеров мог назвать абсолютно каждый советский человек. Все так или иначе играли. Поэтому пройти мимо шахмат я просто не мог. 

Мой отец был сильным любителем-перворазрядником, он научил меня играть, потом отвел в дом пионеров, в шахматный кружок, дальше пошло-поехало. Шахматами я занимался долго и даже хотел сделать это своей профессией, но потом понял, что моя профессия другая.

— То есть шахматное мышление помогает в работе директора.

— Конечно, здесь в основе шахматный анализ: ты выстраиваешь процессы, рассчитываешь дерево вариантов, подключаешь интуицию. Мне нравится идея, что шахматы — это прообраз принятия решений в мире вообще. Поэтому я учитель, который работает директором, который играет в шахматы.

Фото: Жанна Фашаян