Ольга Седакова: Об обществе секулярном и обществе безбожном

Ольга Седакова | 27 февраля 2013 г.

Мне хотелось бы обсудить одну из тем, которых в своей интересной беседе о постсекуляризме касается А. И. Кырлежев.

Это тема отечественного секуляризма и постсекуляризма. А. И. Кырлежев уверенно говорит, что при некоторых отличиях от западного, советский опыт можно считать секулярным, а теперешнее положение вещей — постсекулярным. Отличия, по его мнению, состоят в методе осуществления секуляризации (жестком и насильственном в СССР) и в ее мере (государственный атеизм «стремился выдавить религию не только из общественной жизни, но и из частной»).

Здесь Кырлежев и видит главное отличие советского государственного атеизма от западного секуляризма — «на Западе на частную жизнь человека никто не покушался». Вот с этой интерпретацией нашего прошлого мне и хочется не согласиться. Понимание происшедшего и происходящего в нашей стране чрезвычайно зависит от того, как мы увидим «борьбу с религией», входившую в программу советской идеологии.

Дело совсем не в более крепком градусе нашего «секуляризма», который вообще-то назывался «воинствующим атеизмом» или «безбожием» (ср. известный журнал «Безбожник»). Дело в том, что то, что здесь осуществлялось, не было секуляризацией — и секулярного общества у нас никогда не было. «На частную жизнь человека» покушались не за тем, чтобы, развеяв туман всех — всех! — традиционных религий, сделать его свободным рационалистом-агностиком. Его хотели сделать верующим, в особом смысле слова.

Экзамен по «научному атеизму», был первым, который я сдавала на первом курсе МГУ (будучи в это время верующей!). Это была своего рода «проверка на лояльность»; не пройдя ее, человек не мог изучать, например, древнегреческий и все другие почтенные материи. Нужно было продемонстрировать полную и горячую убежденность в своих материалистических взглядах. Сам по себе этот атеизм (активное отторжение всех — ! — религиозных традиций и борьба с ними) был только частью той своеобразной «религии», или идеократии, которую обязано было исповедовать все население СССР, в том числе, и беспартийные (это было бы еще естественно для тех, кто вступал в «партию нового типа», у которой, в отличие от обыкновенных политических партий, было свое «Учение» и о мироздании, и об истории).

Я не скажу здесь ничего нового: в такой перспективе систему коммунистической идеологии описывали не раз (последний такой анализ я читала у Витторио Страда). Удивительно то, что у нас до сих пор это истолкование всерьез не учитывается.

«Новое общество» было отнюдь не торжеством универсального Разума, о котором думали просветители. Разуму здесь места не оставалось: это была область тотальной «веры». Несколько поколений советских людей прожили свою жизнь при господстве мощной квазирелигии (или псевдорелигии, парарелигии) со своей «догматикой» (например, о первичности материи, о классовой борьбе или о «трех источниках» марксизма), своими культами, «иконами», ритуалами. Во многом созданными по образцу церковных — но с обратным знаком.

История КПСС, как мы ее изучали, съезд за съездом, выглядела как становление этой «догматики» и пародировала историю Соборов: отсекалась ересь за ересью («левый уклон», «правый уклон»). Портрет Вождя в каждой классной комнате явно замещал икону, а мавзолей — поклонение святым мощам (при том что с самого начала новая власть предпринимала ритуальное осквернение чтимых мощей).

Очередь в Мавзолей

Очередь в Мавзолей

В секулярном обществе нельзя вообразить ничего похожего. Ни у какой партии, ни у государства там нет и быть не может никакого «Учения». Идеократия, как принято называть идеологический строй, — это не только не разновидность секуляризма, но нечто ему противоположное. Эту «новую религию» никак нельзя сопоставлять и с язычеством (как иногда делают); борьба с пережитками язычества велась также неуклонно.

Борьба со всеми традиционными религиями входила в обязательную программу коммунистической идеологии. Но: это была борьба вовсе не за торжество разума, а «за душу». Верующим родителям в школе говорили: «Мы будем бороться за душу вашего ребенка». От адепта идеологии требовалась душа: прежде всего, вера (вера в светлое будущее, в решения партии, в мудрость вождей, в их непогрешимость и т. д.) и беззаветная преданность (идеям коммунизма, делу партии и т. п.) — то есть качества религиозные, а не секулярные.

От рационализма человек идеологический по существу был куда дальше, чем представитель любой традиционной религии. Ведь он не должен был употреблять собственный разум не только в отношении к миру мистическому и невидимому, но и в отношении к очевидному факту (он мог своими глазами видеть, например, уничтожение крестьянства — и «верить» при этом, что это расцвет села). В действительности ли он «верил», неизвестно, но ничего другого публично он высказать не мог. Эту «веру» или «убежденность» не могли подорвать и годы, проведенные в лагере (мне приходилось встречать немало таких людей, сохранивших «верность идее» после лагерей).

Свободу мысли, свободу обсуждения — своего рода святыню секулярного общества — идеология запрещала куда жестче, чем любая религия. Неподотчетных идеологической оценке зон жизни практически не оставалось (и научные методы, и художественные стили, и такие детали, как длина волос и ширина брюк могли быть признаны «буржуазными», то есть еретическими).

Идеология оформляла себя ритуалами, обрядами, которые часто — и осознанно — строились по образцу православных (можно вспомнить «красные крестины», исповедь перед коллективом и т. п.; самые пародийные формы, придуманные в 20-е — 30-е годы, забылись, но существо «пародирования» традиции сохранилось).

Красные крестины. 1920-е гг. /ГЭМ/

Красные крестины. 1920-е гг. /ГЭМ/

В поздние годы стагнации, когда «дух» покинул идеологию и верующих в нее не оставалось даже среди ее жрецов (кто-то подсчитал, что освобожденных партийных работников в позднем СССР было больше, чем монашествующих в дореволюционной России), сохранившиеся ритуалы выглядели абсурдно, но соблюдались неукоснительно и предельно помпезно.

Обязательные портреты и бюсты вождей, «иконы», как я уже сказала, тиражировались миллионами. Они не допускали к себе другого отношения, кроме благоговейного (во время школьной уборки была большая проблема, как вымыть гипсовый бюст Ленина, не осквернив его при этом непочтительным обхождением). Сама тоталитарная концепция «вождя» (как и итальянского дуче, немецкого фюрера) опиралась на ветхозаветный образец Моисея, ведущего народ к земле обетованной. Можно ли в секулярном мире представить себе обращение к главе государства как к Вождю?

Что касается непогрешимости этого вождя и «коллективного разума партии» (пародия на соборность), то сомнение в этом — во всяком случае, публично выраженное сомнение — могло стоить человеку жизни. То, что предполагала «беззаветная преданность» «единственно верному» учению, далеко превосходило католический догмат о непогрешимости Папы.

«Моральный кодекс строителя коммунизма» намеренно конструировался по образцу Декалога — но с тем, чтобы отменить и заменить собой эти Заповеди (смешно слушать, как часто всерьез обсуждается «близость» этой богоборческой пародии библейским предписаниям). Впрочем, этот кодекс носил заведомо декоративное значение. Реально действующая «заповедь» была одна: «беззаветная преданность мудрому руководству».

Культ героев-мучеников типа Павлика Морозова (и вообще всех «отдавших жизнь за правое дело») явно паразитировал на образцах мученических житий. Клятвы при вступлении в пионеры, комсомольцы, члены партии напоминали о вступлении в некий монашеский орден. Греческий богослов Христос Яннарас как-то заметил, что Советский Союз казался ему каким-то странным монастырем — можно сказать, дьявольским монастырем, но монастырем (а он посещал наши палестины не в сталинские годы, а в расслабленные годы стагнации).

Примеры такого рода советской «религиозности» можно приводить без конца. Сам язык официоза был насыщен славянизмами и звучал весьма «иератически». Лингвисты подсчитали, что около 80% слов в тексте гимна С. Михалкова «Союз нерушимый» составляют славянизмы. На этом же «духовном наречии» писались установочные статьи. Такого официального языка в секулярном обществе не бывает.

Характерно, что волна сопротивления режиму носила как раз «секуляризующий» характер: с точки зрения Просвещения, разума, светского права выступали правозащитники. Можно сказать, что единственным эпизодом движения к секулярности в нашей стране было провозглашение «общечеловеческих ценностей» (на месте сакральных классовых) в годы перестройки. Эпизод этот довольно быстро и без видимых последствий миновал, вернув на свое место извечного «врага». Идеократическая «религия» дуалистична, это своего рода манихейство: все строится на образе борьбы двух начал, «нашего» светлого — и вражеского.

Так что вовсе не из секулярного общества, а из мира тяжелой и монолитной «новой религии» люди вернулись к церковной вере. И это, несомненно, объясняет многое в нынешнем положении вещей. В частности, это объясняет, почему так легко оказалось сменить одну «веру» на «другую» — почти не заметив их противоположности. И принести с собой навыки и этику старой «веры». Новые православные пришли в церковь не из нейтрального пространства гуманистической секулярности, а из той квазирелигии, в которой слово «беспощадный» употреблялось как положительное («будем вести беспощадную борьбу!»), а присловье «Стрелять таких!» произносили между делом.

«Добро должно быть с кулаками!», в это верили свято — добра, которое совершается в немощи, милости, которая выше жертвы, идеологический человек не знает. Он пришел с опытом сверхдогматизма и абсолютной покорности любому приказу сверху, с недоверием к разуму, с привычкой сводить реальность к простейшим и оценочным схемам, с ослабленным представлением о личном решении и личной ответственности («я был, как все», «я шел за большинством»).

Можно напомнить, что просвещенческий «секулярный проект», о кризисе или даже конце которого теперь говорится, был попыткой создать нейтральное по отношению к догматическим установлениям пространство, в котором действует некий универсальный, общий для всех Разум. В этом пространстве располагалась бы законность, искусство, наука, политическая жизнь. На этом основании предполагалось достичь наиболее разумно и человечно устроенного общества и лучших возможностей для творчества.

С «секулярным проектом» связана идея бесконечного прогресса, которая его одушевляла. Одним из первых, задолго до эпохи Просвещения, об этой «другой» области говорил Данте с его учением о разделении властей, светской и духовной. Секуляризм современности столкнулся с множеством трудностей, которые этим проектом не предусматривались. Прежде всего, подорвана идея Универсального Разума, который не опирается ни на какие трансцендентные ему основы; вместе с ним подорвана вера в «научность» как последнее выражение истины. И многое другое. Но это отдельный разговор.

До того, как стать тоже своего рода идеологией, «секуляризмом», секулярный проект был в своем замысле попыткой создать нейтральное пространство для свободного обсуждения разных вещей. И очень многое было обретено с тех пор, как эта идея «нейтрального» была принята. Она и создала то, что называется «человечным» или «просвещенным» обществом, gentle society.

Со светскостью (среди других значений «светскости» — и «воспитанность», «учтивость») в этом смысле наше общество еще мало знакомо. В современных дискуссиях мы видим все ту же неспособность к диалогу, неспособность к уважению другого, неспособность ставить проблемы, а не решать их раз и навсегда и для всех без исключения, объявляя несогласных врагами.

Свободной критики и рефлексии — этих воспитанных секулярностью навыков — у нас не выработано.

И это добра не сулит.

Читайте также:

Эра постсекуляризма

Наступила ли постсекулярная эпоха?

Христианство в эпоху постсекуляризма (+ АУДИО)

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются при содействии благотворительного фонда "Предание"
Вы можете стать попечителем сайта Правмир (подробности тут)
Пожертвования осуществляются через универсальный платёжный сервис
Похожие статьи
Святитель Нектарий Эгинский:  У Церкви всегда открыты объятия для нас

Возводить башню счастья вне нашего сердца – это все равно что строить дом в месте, которое…

Не только «почему», но и «зачем»

Нам всем время от времени бывает плохо. Причем иногда просто плохо, а иногда – очень.