Почему иконы не улыбаются

Шотландцы, в отличие от англичан, люди очень живые и во многом на нас похожие, поэтому редко беседы заканчивались только оговоренными темами. Лекции – другое дело. Здесь особенно наглядно выявилась разница между протестантами и католиками. Первые были старательны, не опаздывали, аккуратно вели записи, задавали въедливые вопросы. Со вторыми я ощущал себя как дома, в России. После лекций католикам оставалось чувство, что я старался сеять против ветра. Записи большей частью слушателями не велись – все пронизывала атмосфера теплого и доброжелательного разгильдяйства…

Поразивший меня вопрос был задан как раз «протестантской стороной». Один из моих самых старательных слушателей, Алекс, в конце наших встреч подошел ко мне и, волнуясь, словно дело касалось чего-то очень личного, заявил:

– И все-таки я не понимаю, почему вы не пишете Христа улыбающимся. Ведь это означает, что вы игнорируете тот факт, что Он стал человеком и Ему был присущ эмоциональный мир. Да! Он улыбался, смеялся и плакал. Вы изображаете Его Вседержителем, Жизнодавцем, Судией, – всё это важно и правильно. Но когда Христос безэмоционален, мне, да и другим, трудно поверить, что Он стал одним из нас!

Горячий посыл обычно сдержанного Алекса поверг меня в недоумение. И этому было несколько причин.

Во-первых. На основании специально подобранного материала у меня была выстроена целая лекция на тему «Что не является иконой». Не иконой, в частности, являлась работа филиппинского художника «Смеющийся Христос», на которой был изображен славный парень с аккуратно подстриженной бородкой, зашедшийся в каком-то самозабвенном смехе.

Я сразу узнал его – это герой вечеринок и походов с гитарой на природу, человек легкого характера, любимец женщин и сам их большой поклонник, добрый приятель. На каком основании такого парня наградили Именем Бога – загадка. Мы обсудили правомочность подобных изображений – и все вместе, включая Алекса, согласились в их неприемлемости.

Во-вторых. Я терпеливо объяснял, и не раз, почему нашему богослужению присущ иной ритм и иной настрой, нежели эмоциональному протестантскому собранию.

На вопрос «почему вы во время службы не выражаете радости о Господе?» никогда не имело смысла отвечать в лоб. Наоборот, нужно было пользоваться возможностью рассказать людям о суточном, недельном и годовом богослужебном круге, символике нашей литургии и том бремени великого смысла, которое ложится на плечи наших пастырей вместе с их буквально нелегким облачением. Обычно этого было достаточно и вопросов больше не повторяли, а самым негативным отзывом был следующий: «Да, православие очень высоко, очень. Это не для людей». Но я старательно объяснял взаимосвязь иконы и литургии и то, что икона несет на себе высокий строй нашего богослужения. Вроде бы все с этим соглашались.

И, наконец, была третья причина крепко задуматься. До меня дошло, что, как ныне модно говорить, «миссия невыполнима» и что цель не достигнута. Я привязался душой к своим еретикам и высоко ценил их искреннее старание постигнуть мир православия и значение иконы, но… Исписанная тетрадка Алекса была напрасным трудом – он так ничего и не понял.

«Смысл иконы словами не передашь. Без опыта молитвы мы, глядя на икону, упремся в самих себя», – думал я.

Пауза затянулась, и я привел первый аргумент, пришедший в голову, – «от Писания»:

– В Евангелии не сказано, что Он улыбался и смеялся. Ему было известно, чем кончится Его земной путь. Зато сказано, что Он плакал.

– Ну, так и напишите Его плачущим! Вы же можете! Да уж, мы можем.. Мне вспомнилась греческая иконка, на которой плачущий Господь держит на руках трупик абортированного младенца над горкой таких же трупиков, – и печаль моя стала совершенной. Покидал я церковный холл в глубоких раздумьях.

– Вас подвезти?.. Ко мне обратилась молодая многодетная мама с характерным британским румянцем на щеках. Я не помнил ее имени: по понятным причинам она приходила нечасто. Мы сели в машину и практически сразу попали в редкую для этого города пробку. Пользуясь временем, я поделился своей скорбью об Алексе. Она живо ответила:

– Не понимаю, почему у Алекса проблемы. Это же так просто. Если мы приписываем Господу какую-то эмоцию, если мы изображаем ее на иконе, то мы лишаем Его возможности действовать. Я удивился: откуда у протестантки такое знание?

– Ну да! – продолжала она.

– Допустим, подходит человек к иконе, начинает молиться – и Господь с иконы смотрит милостиво. А другой подойдет – Он посмотрит грозно. Или так, как Он считает нужным, – и человек это почувствует.

Конечно, это не икона меняет лик, все происходит у нас внутри. Но если мы изобразим какую-то эмоцию, то и Господа, и самих себя лишим возможности этого контакта.

Представьте – всегда улыбается или всегда плачет…

Машины начали движение.

– Лично у меня никогда не было проблем с иконами… Пробка рассосалась, и перед нами открылось чистое шоссе.

– И вообще «Добротолюбие» – это моя любимая книга, – неожиданно призналась она. И прибавила газу…

Опубликовано в журнале «Парфенон»

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Он просто видел иной мир

Об Андрее Рублеве мы не знаем почти ничего

Научная работа искусствоведов восстанавливает реальную картину художественной ситуации

Со второй половины XVI века имя Андрея Рублева приобрело почти нарицательное значение

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!