Юлия Дьякова: Про собаку Диану, пение в переходах и доброжелателей

Целую неделю интернет и СМИ пристально следили за поисками лабрадора Дианы, собаки-поводыря, которую похитили у незрячей певицы Юлии Дьяковой. В четверг поиски счастливо завершились. А уже на следующий день «Правмир» поговорил с самой Юлей. О том, как удалось заставить милицию искать Диану, и куда устраиваются на работу слепые и слабовидящие. Как списать контрольную в школе для незрячих, кто в Москве играет и поёт на улицах. Чем уличный переход лучше профессиональной сцены, как друзья отличаются от хороших знакомых. Об огромной пользе заборов и о том, что такое «социальный каток», журналистам «Правмира» рассказала Юлия Дьякова.

Как списать по Брайлю

Я из Череповца. У меня самая обычная семья: братьев и сестёр нет, есть мама и папа, они не живут вместе. Ещё я жила у бабушки, в деревне. У меня была замечательная бабушка, баба Рима… Я не очень люблю рассказывать о своей семье.

А потом я уехала в школу-интернат для слабовидящих и слепых детей. Город Грязовец – это четыре часа от Череповца. Мама возила меня на электричках. Мы ездили с пересадками: доезжали до Вологды, а потом еще до Грязовца. Домой оттуда меня забирали только на каникулы.

Это обычная общеобразовательная школа, там дают ту же самую программу, что и детям в массовой школе, но с учётом нашей специфики. Мы читаем, пишем по Брайлю, специальной азбуке. Ну, и, естественно, для занятий физкультурой создаются особые условия. И в классе было одиннадцать человек.

Как списывать по Брайлю? Элементарно! Когда человек пишет по Брайлю – нет почерка. И в принципе, какая разница, кто написал.

Мы делали проще. Я не понимала в математике совсем ничего, и у меня была подружка. Она два листочка вставляет… В специальный прибор можно вставить два листочка, и в принципе, печатается один и тот же текст. Даже тиражировать можно, до трёх-четырёх листов.

То есть можно списать и сдать учителю тетрадку так, что он даже не поймет, что это решал один и тот же человек, причем в одно и то же время. Так что списать незрячему – никаких проблем, даже проще, чем зрячему.

Единственное условие – если ты в коллективе слепых. А, если слепой в коллективе зрячих, то тебе не списать никак. Вот это, увы. В университете я поняла, что теперь мне придётся всё делать самой. А в школе я списывала, и у меня списывали: у меня было хорошо с русским и с литературой, и сочинения я за других писала. За меня, соответственно, решали задачи по физике, по геометрии.

Учитель без журнала

С выбором профессии я колебалась. Моей мечтой с детства всегда было петь. Когда-то, будучи маленькой девочкой, я мечтала даже выйти на сцену. Но как-то боялась связать свою жизнь с вокалом, потому что считалось: данных у меня особо нет.

Поэтому я стала выбирать, и выбрала филологию. Потому что учительница, которая нас очень любила, наш классный руководитель, вела русский язык и литературу, и у меня были мечты вернуться учителем в свой родной класс. Потом они не сбылись.

Так получается, что школа не только для незрячих. А я сама поняла, что со слабовидящими детьми работать не смогу. Да и не взяли меня на работу ни в одну школу; попытки устроиться были. Но, к сожалению, везде я получала отказ.

Во-первых, вакансий особо нет. Во-вторых, у меня специальность «русский язык и литература», но так как я всё-таки незрячая, то не могу проверять тетради у слабовидящих учеников – у тех, кто пользуется плоскопечатным шрифтом, а не азбукой Брайля. И журнал я не могу заполнять.

Сначала у меня была серьёзная депрессия по этому поводу, а потом сбылась моя мечта: получилось так, что я поступила в Институт современного искусства по классу эстрадный вокал.

В массажисты можно, в консерваторию – нельзя

Но сначала была история с МГУ. На самом деле, не с поступлением, а с переводом, потому что я поступала в Московский Педагогический Государственный Университет, а уже оттуда переводилась в МГУ.

В институты из нашего класса, на самом деле, народу поступило не так много. У меня есть подруга Даша. Сначала здесь она окончила училище при консерватории. А в приёме в консерваторию ей отказали из-за зрения, сказали: «Вы не сможете играть в оркестре». Она играла на улице, собрала денег и уехала учиться в Италию. Там окончила консерваторию, в Милане.

А с другими ребятами со всеми было по-разному. Одна девочка из моего класса даже товароведом работает, зрение позволяет. Другая – окончила юридический факультет, третья – математический. Но это слабовидящие люди, а незрячим, конечно, сложнее.

Незрячие, в основном, идут на массажистов, поступают в Ульяновский колледж. Либо сидят дома. Мало кто в вузы идёт.

Про учёбу

Учиться было очень сложно. Я не буду приукрашивать, преувеличивать, скажу, что моя учёба была кромешным адом. Я пожалела о своём поступлением практически сразу же. И, хотя старалась учиться, во-первых, мне это было не так интересно, как казалось со школьной скамьи. Во-вторых, я понимала, что, в принципе, не готова к другой работе, кроме работы учителем. Что я, например, не хочу быть ни редактором, ни корректором в специализированном издательстве, какой-то скучной работой не хочу заниматься. Не моё это призвание, я сразу поняла.

К сожалению, по Брайлю у нас издано очень мало литературы, я в основном читала аудиокниги или пользовалась электронными. Я владею компьютером, так что если совсем ничего не было, то брала книги обычные, сканировала, переводила в WORD. А дальше их можно прослушать уже с помощью синтезатора речи.

Но всё это я вспоминаю с грустью, тяжело было учиться на филфаке. Люди вокруг были хорошие, а учиться было тяжело.

О трёх степенях защиты и чужом мнении

В то время у меня не было собаки, но в студгородке ориентироваться я умела. Дело в том, что кроме Дианы у меня ещё есть помощник iPhone, я могу ориентироваться даже в незнакомом месте с помощью GPS-навигатора.

У меня вообще комплексная защита: в руке белая трость, Диана, которая помогает остановиться около лестниц, обойдет машины, деревья, любые препятствия так, чтобы я в них не врезалась. А GPS-навигатор показывает направление, говорит о том, где я нахожусь, какая улица, какие объекты прохожу.

Я бы не сказала, что много незрячих освоили все эти способы передвижения, но такие люди, слава Богу, есть. Человеку, который этого всего не умеет, сложнее; он практически не выходит из дома.

Чтобы научиться, надо побороть в себе страх, надо понять, что ты вообще хочешь от этой жизни: хочешь ли ты просто сидеть дома? К сожалению, многим проще зависеть от кого-то. Мне, слава Богу, зависеть было не от кого.

Конечно, мама мой отъезд в Москву переживала, но, в принципе, она привыкла, что я далеко. Я с семи лет живу вдали от дома, да, в общем, и раньше жила, сначала у бабушки в деревне долгое время. Потом я уехала в интернат, а после него – в Москву.

Понимаете, я человек настойчивый, и когда я что-то решила, любое чужое мнение, очень мало меня интересует. Я для себя решила, что еду в Москву. Тем более, я была не одна: годом раньше уехала Даша. Я ехала к подруге.

Наши слепые на каблуках не ходят!

В России для слепых нет удобных городов, у нас везде сложно. Но, как показал мой опыт общения, российские незрячие всё-таки более реабилитированы. Они уже живут в более экстремальных условиях, чем незрячие Европы.

Вот у нас тут кругом заборы, но это же ориентир! То есть я иду от Сбербанка, перехожу дорогу и сразу тычусь в свой родной забор, иду палкой по нему и определяю, где мой подъезд: считаю по этому заборчику, сколько до подъезда.

Даже сугробы зимой – это ориентиры. Бордюр – тоже прекрасный ориентир для нас, но его, к сожалению, убрали, потому что неудобно колясочникам. Но вот плитка – это ужасно, скажу вам честно; у слепых явно не спросили, когда её делали.

Да, конечно, нужно что-то, чтобы указать, где переход дороги, но, во-первых, это всё так ужасно положено, что на этой плитке можно споткнуться. А зимой – так это вообще «социальный каток».

У меня подруга смеётся: «Мы же с тобой слепые, мы же не можем пойти на обычный каток. И вот распорядились, сделали специально для нас. Мы не можем с тобой встать на коньки, ну и покатаемся здесь». Так что мы тоже с юмором относимся, плитку воспринимаем, как некоторое развлечение – прокатиться зимой.

Конечно, в общем-то, её надо делать, но, во-первых, не так. Я видела, вернее, щупала своими ногами, как это всё делается в Италии и в Германии. Там она тоненькая прорезиненная, и выложена, направляющая, которая, действительно помогает. А не смущает, во-первых, всех граждан зрячих, которые ходят тут и думают: зачем это? Во-вторых, не раздражает незрячих, которые тоже могут и на каблуках идти. Я, например, не раз спотыкалась об эту плитку.

Я тоже на каблуках хожу, бывает такое. Одна стараюсь не ходить, но, если иду куда-то на выступление, то, конечно, на каблуках. А у нас как-то не вяжется, что незрячий может пройти в чём-то, кроме калош.

О новой профессии

Я смогла поступить туда, где мне действительно интересно, действительно хорошо. Учиться сложно, но это другие сложности, понимаете?..

Одно дело, когда тебе сложно учиться и еще ты понимаешь, что любовь к филологии в душе потихоньку умирает, с каждым днем. А здесь, даже если мне сложно, в этом институте я всё равно буду бороться до конца и биться со всеми, обходить все преграды. Потому что я действительно хочу научиться владеть своим голосом.

Сразу поступать на вокальное я боялась, и решилась только после того, как абсолютно незнакомые люди подошли на улице и пригласили меня принять участие в фестивале памяти Анны Герман. Только тогда я задумалась о вокале, как о профессии о том, что нужно всё-таки свой уровень повышать.

Раз я работаю на улице – это моя работа. Я не собираю милостыню и не попрошайничаю – это именно работа. А если я работаю, извините, я должна думать о своих слушателях, которые платят мне вообще-то немаленькие деньги. Которые позволяют мне и платить за жилье, и одеваться, и неплохо жить: ездить отдыхать, путешествовать куда-то. Значит, я должна об их ушах тоже подумать, и сделать так, чтобы моё исполнение со временем становилось более профессиональным.

Публика везде – публика

Идея петь на улице возникла от того, что, во-первых, это древняя профессия незрячих – петь. Во-вторых, от невозможности найти другую работу. То есть, работа, конечно, есть, но почему-то всегда считается: если ты незрячий, то должен любой работе быть рад, должен смиряться.

Я вообще-то человек, который смиряться не умеет ни с чем, как бы плохо это ни звучало. Я не могу смириться с тем, что я слепая и поэтому должна работать на предприятии за семь тысяч рублей, каждый день сортировать гвозди. Я пыталась работать на предприятии для слепых, отработала месяц и поняла, что я не могу смириться с таким положением.

Потом открылся колл-центр, где незрячие сидят на телефонах, проводят какой-то соцопрос, работают на холодных продажах. Я тоже так работала: ты звонишь и втюхиваешь кому-нибудь продукцию, люди злятся, шлют тебя последними словами. Поработав месяц, я поняла, что, к сожалению, так тоже не готова.

Учителем я была бы готова – очень люблю работать с детьми, но меня не берут. Петь я люблю. Я и подумала: а какая разница, какая сцена, везде люди. И пошла на улицу. Это стало приносить мне хороший доход, уважение публики, потом пришло решение учиться профессионально петь, я даже съездила в Варшаву благодаря этому.

Про мафию, доброжелателей и МакДональдсы

В самый первый раз я пела на улице очень давно, еще школьные времена. Мы еще по череповецким электричкам ходили, в Грязовце, в школе. Знаете, детям не страшно, детям интересно. В первый раз, честно говоря, любопытство погнало на это дело.

У нас были слабовидящие одноклассники, мы просто пели песни, гитара была. Минусовки уже позже появились, а так пели и a capella, и на два голоса пели ходили. Может кого-то в электричках и ловят, но как вы думаете, меня можно в мафию затащить? Или вообще человека, который сопротивляется, и с моим характером, с моим упорством? Мне кажется, это совершенно нереально.

Чтобы побить или деньги отобрать – такого тоже не было. На самом деле уличных музыкантов, как бы там ни было, даже смотрящие районов уважают. Я сама была знакома с некоторыми смотрящими, они защищали меня от бомжей. Только ко мне подходили, я сразу говорила: «Сейчас я Стасу позвоню», или «Володе как сейчас звякну», – и они сразу рассасывались. Так что, нет, ко мне почему-то относились доброжелательно.

У меня хватает недоброжелателей на улице, которые говорят: «Вы – попрошайка, Вы побираетесь, Вы используете собаку», – но у кого нет недоброжелателей. Мы недавно смеялись над тем, что у всех артистов, какого бы ранга они ни были, есть недоброжелатели. Я думаю, Алле Борисовне Пугачевой приходится терпеть больше, чем мне.

Когда я подумала об Алле Борисовне, как же мне стало проще читать то, что пишется обо мне в интернете! Что я бью собаку, издеваюсь над ней. Простите, но вот, например, вы воспитываете детей. Положа руку на сердце вы что, ни разу не шлепнули своего ребенка или не обругали?

А Диана тоже по-разному себя ведёт, и в нашем общении не всегда возможен пряник, иногда и кнута приходится давать. Может, и заупрямиться, и заиграться на маршруте. Естественно палочкой получает. А люди в интернете раздули.

Но самое нелепое: в интернете было написано, что я работаю с сутенером. Якобы, стоит написавшему со мной заговорить, ко мне тут же подходит одна и та же женщина. А на самом деле всё, конечно, не так.

Да, он подходит поговорить о собаке, и каждый раз подходит одна и та же женщина. Просто я обычно стою на одних и тех же местах. Естественно, там торгуют бабушки, стоят промоутеры, распространяют что-то; естественно все они знают меня в лицо и ко мне хорошо относятся. Естественно у нас с этими женщинами хорошие отношения, потому что они меня слушают, я тоже иногда, бывает, пользуюсь тем, что они предлагают. И если они видят каких-то подозрительных личностей, которые начинают кормить мою собаку сэндвичами из Макдональдса, то, конечно, подойдут. Причем здесь сутенер?

Диане нельзя сэндвичи из Макдональдса, людям-то такое есть нельзя, не то, что лабрадору. И вот на Третьяковской была женщина, которая постоянно защищала мою собаку от кормивших её доброжелателей.

Просьба мэру про уличных музыкантов

Да, ещё на улице бывает холодно, но у меня собака, я тоже не дура, чтобы в каждую погоду выходить на улицу. Во-вторых, если я вышла на улицу, то работаю с перерывами. Но вообще, если есть такая возможность, я хотела бы обратиться к нашему мэру: позаботьтесь, пожалуйста, об уличных музыкантах. Я слышала, что Сергей Семенович вроде бы собирался создавать специальные площадки для наших выступления. Для меня это было бы радостной новостью.

Конечно, после этой истории с кражей я буду собирать уличных музыкантов, особенно незрячих, и уже на уровне власти говорить: позаботьтесь, защитите, нам трудно, действительно, почему собака на бетоне?

Конечно, когда пою, я беру с собой коврик, но нельзя ли сделать для уличных музыкантов, как в Европе, специальные площадки, куда незрячий может прийти со своим поводырём, посадить его и уже работать. Получить лицензию, поставить спокойно свою аппаратуру в парках, еще где-то. Это было бы вообще прекрасно.

Правда у меня есть свидетельство индивидуального предпринимателя, но если бы была специальная лицензия уличного музыканта, если бы это прекратили считать попрошайничеством, я была бы самым счастливым человеком. Возможно, сделали бы какую-то комиссию, чтобы отбирать людей, которые будут петь на улице, предлагать им какие-то площадки.

В общем, я не вижу ничего плохого в своей работе, просто хотелось бы государственной защиты моего труда – ведь это тоже труд. Хотелось бы почувствовать себя человеком, и свою деятельность работой, а не попрошайничеством.

Вообще в Москве много уличных музыкантов – и профессионалов, и талантливых, намного талантливее, чем я. Это люди с образованием, это студенты, они тоже стоят со своими скрипками, инструментами и поют в ужасных условиях. Хотелось бы обратиться, чтобы помогли нам, улучшили условия нашего труда.

Иногда бывает, я иду по улице, играет скрипач. Я думаю: «О, коллега!» – подхожу, кладу денежку. На Фрунзенской молодой человек постоянно поёт рок под гитару. Тоже талантливый парень, всегда здороваемся.

На самом деле проблемы возникают как раз с людьми, которые просто просят милостыню. С ними да, они подходят и говорят: «Это наше место!» А у музыкантов есть какая-то этика, взаимоуважение, даже если они не знают друг друга.

Я прихожу, например, на Фрунзенскую. Естественно, если слышу, что там кто-то уже играет, даже будучи незрячей развернусь и пойду искать себе другое место, потому что я понимаю, какой это труд.

Пока мы просто ищем там, где людно. Но если будут площадки, это будет удобнее для ориентирования, собака уже будет знать маршруты.

О выходе на большую сцену

В детстве я пыталась участвовать в фестивалях, в конкурсах. Но что значит официально, пробиться на большую сцену? Я иногда задумываюсь, нужно ли это. Потому что в пении уличного музыканта есть некая свобода. Я не завишу от дяди-продюсера, который мне скажет: «Пой вот это», – будет диктовать, как жить, как выходить, имидж.

То есть, если работать с продюсером, то это должен быть человек, уважающий меня. И я должна уважать человека, я так просто не продамся. Хотя, с другой стороны, я не пробовала, мне это не по карману.

Вообще проводится много кастингов, но я не рвусь на большую сцену и на них не хожу. Я знаю, что есть люди талантливее и моложе меня, которые могут этим заниматься. Ведь не каждый зрячий выйдет на улицу, молодая красивая девушка с голосом лучше меня не может выйти на улицу и запеть – для неё это стыдно. Так зачем я буду другим перебивать дорогу?

Мне хочется дать дорогу другим. Во-первых, тем, кто, имея талант, не может выйти на улицу – им, конечно, важнее работать на большой сцене. Всё-таки уровень притязания разный, их гордость не позволит выйти им на улицу, пусть они идут на кастинги. А я пойду, только если меня кто-то заметит и пригласит. А так мне лишь бы петь, а где петь, – не важно. Когда пою, я даже забываю, о том, где нахожусь, и что там у меня: деньги не деньги. Я просто пою.

О друзьях, мечтах и реальных проблемах

На самом деле я тоже человек достаточно стеснительный и замкнутый. Первой я разговор не заведу, но когда со мной заговорят, то готова говорить на любую тему, кроме совсем личных вопросов.

Друзей у меня не так и много, но это, в общем-то, и понятно, потому что друзей в принципе много не бывает. Друг один, с другом жизнь пройдена. У меня есть один человек, о котором я могу сказать «подруга». Это Даша, мы с ней прожили вместе детство. Я не говорю это кому-то в обиду, но реально как сестра – это для меня Дарья.

Остальные тоже друзья, но это другое, это жизнь свела, а есть человек, который с детства рядом и кашу ели вместе, последним куском делились. В Москве Даша была, снимала здесь квартиру, пела и играла на улице (она трубачка), и потом уехала в Италию учиться в консерватории.

Она рассказывала: отношение там немножко другое, там проще достать литературу. Что мне не нравится в России – здесь нет частных издательств, таких, которые работали бы с индивидуальными заказами. У меня и у нескольких друзей, которых я знаю, есть мечты создать такое издательство, но нет возможности, нет денег. Думаю, какая-то ситуация нам поможет.

Потому что Даша, например, имела возможность позвонить: «Мне нужен такой-то справочник», – заплатить деньги и ей печатают. У нас такого нет. У нас издания для слепых только тиражируются. Да, это бесплатно, но иногда мне проще заплатить деньги, и иметь нужную литературу в индивидуальном порядке. Но у нас так не делают, и это большая проблема для студентов. Не знаю, удастся ли мне когда-то воплотить в жизнь мою мечту об издательстве, коммерческом, которое работало бы исключительно с частными заказами.

Ещё я бы сейчас поехала куда-нибудь за границу, с удовольствием, хоть в джунгли; это интересно. Но проблема в том, что турфирмы тоже не очень хотят возиться с незрячими. По правилам нужен сопровождающий, а ехать не с кем. Мне же всё интересно, мне вообще интересен мир.

Но вообще мне сложно мечтать, я не мечтатель, я решаю проблемы по мере их поступления. Сейчас вот котят надо пристроить. Ищу добрых людей, кто готов. Ещё проблема в том, что мне кажется, Диана подкашливает. У меня она не кашляла, даже после работы на улице. Но её нашли, как я поняла, на участке в вольере, значит, надо сходить к ветеринару. И киску надо проверить, что-то она беспокойно себя ведет, может, после родов.

О любимых песнях и исполнителях

Люди просто услышали меня на улице, и пригласили поучаствовать в фестивале памяти Анны Герман. У фестиваля было два тура. Один был в Москве, второй – в Варшаве. Но тогда всем участникам оплатили дорогу.

Это был просто конкурс певцов, которые любят творчество Анны Герман, её памяти. Правда, со стороны Польши были и незрячие участники, несколько человек. Там было не важно: инвалид – не инвалид, мог участвовать абсолютно любой, кто ценит и помнит Анну Герман. А я люблю ее творчество с детства.

Алла Борисовна мне тоже нравится, и как певица, и как личность. Потому что ранняя Пугачёва – это прекрасно. И ещё потому, что ей, скажем так, по барабану, что о ней говорят. Надо жить, действительно, как она поет: “Живи спокойно, страна.”

А вообще у меня чаще не любимые исполнители, а любимые песни. Герман – я люблю голос ее, просто ее голос. А так я очень люблю Диану Арбенину, Светлану Сурганову. Ещё рок-исполнителей, конечно: Гребенщикова, когда-то “Арию” очень любила, Кипелова, Rammstein. Даже в школе, в девятом классе, нас можно было увидеть совершенно другими: мы ходили в банданах, в напульсниках.

Помню, нас как-то раз привели в церковь от школы. А так как я человек вообще не воцерковленный, то даже не знала, что нужно брать с собой платок, зато бандана была на мне. Воспитатели говорят: «Ты хоть бандану переверни». В общем, Rammstein был перевернут.

Об отношениях с Богом

По жизни я вне религии, потому как росла в атмосфере можно сказать, неких религиозных противоречий. С одной стороны – православная бабушка, с другой стороны – мама – свидетель Иеговы. Мусульман в детстве я тоже видела, буддизмом и чем-то таким постоянно увлекалась моя двоюродная старшая сестра

И помню, в пяти-шестилетнем возрасте у меня было представление, что небо поделено на квадратики, и в одном сидит Аллах, в другом – ещё какой-то бог. А потом я поняла, что Бог один – это люди напридумывали религий. Но с выбором религии я не определилась и не намерена, потому что в каждой вижу неприятные для меня вещи.

А молилась я всегда, и, да, у меня хорошие отношения с Богом. Он меня защищает, мне помогает, я его чувствую, с ним общаюсь, но без посредства церкви. Просто я другой человек. Для меня Бог – у источников воды, я прихожу к источникам и общаюсь с ним там. И меня никто не будет ругать, если собака при этом из родника полакает.

Мне это не важно, но у меня есть православные друзья, которым действительно неудобно то, что с собакой-проводником в храм не пускают. Хотя я знаю, что незрячие католики в Европе с собаками в костёлы ходят свободно. Может быть, можно принять какой-то документ, и решить это проблему?

О том, как искали Диану

Сначала друзья поместили объявления о пропаже Дианы в интернете. На эти записи стали очень активно откликаться люди, журналисты, и без них ничего бы не было. Без них вряд ли активизировалась бы полиция, подключился Следственный комитет, Маркин не узнал бы о моей проблеме. Я благодарна всем, нет человека, которому я не была бы благодарна. Я благодарна даже похитителям.

Похитители Дианы оказались глупее, чем могли бы быть. Они позвонили мне, даже с нормальных, зарегистрированных сим-карт, не думая о том, что есть сотовая компания, которая предоставит полиции их данные. Естественно, как только стали известны личности звонивших, туда сразу выехал наряд. Приехали, а там пять лабрадоров сидит. Теперь следствие будет разбираться, кому они принадлежат – личные, краденые, это всё в суде будет выясняться.

А звонили явно поиздеваться. “Девушка, здравствуйте, мы нашли ошейничек с вашим номером, около станции метро Профсоюзная”. Как выяснилось, звонили из Домодедово, и собака находилась рядом. А я сразу это почувствовала, и именно поэтому передала номера, звонивших в правоохранительные органы.

Поэтому я благодарна звонившей Татьяне за то, что она мне помогла найти мою собаку. Просто по-глупому поступила: не спряталась, а позвонила со своего личного номера. Потом, когда выяснилось, что я нахожусь в полиции, что это не просто собака, а собака-проводник, женщина испугалась: «Что вы меня втягиваете?» – и отключила все свои телефоны. И тут, естественно все сразу всё поняли.

Славы мне не надо. Я, конечно, всем благодарна за то, что мне помогли, но было бы намного спокойней, если бы Диана не исчезала, и никакой славы не было. И эта радость, что нас где-то заметили, нас все знают, не перечеркнет мне ту боль, которую я пережила за ту неделю.

Когда Диана пропала, я ничем не могла заниматься, кроме ее поисков. Я подняла на уши всех, кто смог подняться. Я ночевала в полицейском участке, чтобы добиться того, что со мной работали, потому что полицию у нас, конечно, очень сложно раскачать. Если бы не общественный резонанс, собаку бы не нашли, даже искать бы не стали.

Заявление взяли, конечно, но и только. Я пришла на следующий день, участковый сидит, при мне ознакомился с заявлением. Тогда я села у них пикетировать: «Давайте, занимайтесь моим делом», – ночевала в участке. Потом, уже утром, приехали журналисты, встали около участка дружной ордой – и НТВ, и Первый. В общем, тогда уже полиция поняла, что надо работать.

Фото Анны Гальпериной


Читайте также:

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Юрист Юлия Лысова: Почему меня касается дело Виктории Павленко

Кто-то считает приговор зоозащитнице слишком мягким, кто-то, наоборот, полагает, что Виктория Павленко получила больше того, чем…