В издательстве Никея вышла новая книга Марии Городовой «Сад желаний». Предлагаем читателям главу из книги.

«Мария, здравствуйте! Вы часто печатаете письма, больше похожие на исповеди. Всегда читаю их с интересом, а потом спрашиваю себя: «А зачем?» Зачем люди занимаются душевным стриптизом? Чтобы выплакаться? Чтобы вспомнить то радостное и светлое, что было в их жизни? Чтобы оправдаться? Чтобы осмыслить, каким ты родился и кем стал, и где совершил непоправимую ошибку? Зачем?

Если бы кто-нибудь еще пару месяцев назад сказал мне, что я сама засяду за такое письмо, я бы расхохоталась этому человеку прямо в лицо. Но на прошлой неделе гинеколог отправил меня на биопсию, и, дожидаясь результатов анализа так, как ждут приговор, я вдруг сама села писать. Писала ночами, когда оставалась один на один со своими страхами, тяжелыми воспоминаниями, дурными предчувствиями. Писала и плакала.

Романа из этого письма не получилось, хотя моей бурной жизни хватило бы не на один десяток романов, а, может, и на детектив. Исповедь я так и не закончила – наверное, не хватило сил быть честной до конца, даже оставшись наедине с собой. Но, отсмотрев свою земную жизнь почти до половины, отплакав, я, вдруг, впервые за многие годы почувствовала себя по-новому. Будто стекла в квартире промыли, и твой взгляд на мир теперь не замутнен грязью, пылью и копотью – все видно ярче и ясней.

Так бывало ранней весной, давно, в детстве. Помню, как я, едва дождавшись первых теплых деньков, распахиваю огромные окна нашей с папкой сталинки, засыпаю в эмалированную лохань с водой дефицитный гэдээровский «Лоск», набираю у отца в кабинете ворох старых газет и торжественно взбираюсь на широкий подоконник. Жили мы на втором этаже, гостиная и моя комната выходили на главную улицу города, и я, включив запись Анны Герман на всю громкость, подоткнув подол юбки и закатав рукава свитерка, принимаюсь драить окна: направо – налево, вверх – вниз. Ласковый ветерок перебирает волосы, и они весело щекочут мне скулы и шею; кожа рук и ног, такая белая после зимы, еще не успевшая загрубеть, будто просыпаясь, начинает отзываться на нежные прикосновения солнечных лучей и поцелуи ветра; а весенняя свежесть воздуха пьянит. То ли от возбуждения, то ли от высоты, голова начинает слегка кружиться, мне становится легко и весело, и, упиваясь собственным бесстрашием, я все чаще, как бы невзначай, бросаю взгляды туда, вниз, на улицу, где на меня, такую молодую, красивую и гибкую, осуждающе смотрят старые тетки (а в четырнадцать лет все кажутся старыми!) и восхищенно – мужчины! Порыв ветра начинает рвать юбку, но я еще старательнее подтыкаю подол – пусть смотрят, пусть завидуют! – и продолжаю драить окно: вверх – вниз, направо – налево, отдаваясь восторгу чужих восхищенных взглядов.

Поздно вечером приезжает папка, увидев чистые окна, начинает ругаться: «Дурочка, зачем сама! Дождалась бы пока Нюся из деревни вернется (Нюська – нам и за няньку, и за хозяйку, моя мама умерла, когда мне было всего пять)» А я давай кружить вокруг папки – заласкаю его, зацелую: «Папуль, что нам Нюська – старая-костлявая! Навернется – назад не соберем! А я вон какая – красивая и смелая!» И папка не выдерживает, начинает смеяться. И долго-долго потом наши окна в гостиной сияют чистотой.

Папка меня так любил, что позволял многое. Чувственность во мне пробудилась очень рано, а такие девочки нуждаются в твердой руке и последовательном воспитании. Но откуда? Папка весь день на комбинате, а что Нюська? К пятнадцати я – заводила компании – научилась так лихо и незаметно для рассеянного папкиного взгляда лишать девственности каждую новую импортную бутылку из его бара, что все обзавидовались. Мы выпивали, курили, дарили друг другу свои молодые здоровые и глупые тела прямо под носом у Нюськи. А она упрямо верила, что вся эта гогочущая компания пришла в наш огромный хлебосольный дом готовиться к экзаменам. Впрочем, в наших загулах грязи не было: романтика «Токайского» вперемешку с Гаванским ромом, разговорами о «Мастере и Маргарите», спорами про «Pink Floyd» и про … забыла даже, о ком еще мы тогда спорили. Вообщем, все было достаточно невинно, хотя мы искренне думали, что прожигаем жизнь, а я лично гордилась тем, что считаюсь в компании самой чувственной (тогда такие определения были еще большой редкостью) и видела себя едва ли не Мессалиной – дура!

Что такое грязь в отношениях между мужчиной и женщиной я поняла позже. Уже и не вспомнить, как и почему я оказалась в тот день на чужой даче, куда подевались мои друзья-подруги, и отчего мое чувство опасности не включилось в тот момент, когда я осознала, что осталась одна одинешенька среди взрослых мужиков, годящихся мне в отцы, прилично набравшихся, и что все разговоры давно далеки от нашего обычного богемно-студенческого трёпа. Нет, почему чувство опасности не возопило во мне, это я как раз понимаю: мне нравилось то незнакомое доселе ощущение, когда взрослые, сильные мужики бросают на тебя тяжелые, долгие, неотступные взгляды. Я упивалась своей такой очевидной властью над этими большими дядьками с такими сильными, ловкими руками; обветренными, крепкими, загорелыми – не шеями! – выями; широкими, мощными – это тебе не студентики в джинсиках! – торсами. Меня будоражило сгущение этой медлительной тяжести, сделавшей в миг такой темной и тесной большую светлую залу. Я упивалась происходящим. Я казалась себе самой такой легкой, такой веселой, такой безмятежно парящей над этими тяжелыми грозовыми тучами… Дура! Дважды! Трижды! Четырежды – дура!

Не помню, как я под утро выбралась с той дачи – видно, мой Ангел Хранитель не спал и меня не бросил. Не помню, как ноги сами меня принесли к единственной в то время в нашем городе церкви. Помню только икону, перед которой я бухнулась об пол – вся еще душимая рыданиями, вся еще распластанная. Молитв я тогда, конечно, никаких не знала, но вся душа моя так скорбела, так оплакивала утерянную чистоту, что, может, слов уже никаких и не надо было. Помню еще, что когда буря во мне уже утихла и я начала замечать, что в храме понемногу собирается народ, я, уходя, попросила Божью Матерь: «Пошли мне любовь! Чтобы нестыдно было! Настоящую любовь!» И она случилась в моей жизни – настоящая любовь. Единственная.

Мария, Вы знаете, с тех дней прошел не один десяток лет, в моей жизни было немало такого, в чем трудно признаться даже самой себе – и стыдного, и грязного, и тяжелого. Наверное, как у всех. Такого, что так легко забывается в молодости, но что память услужливо подбрасывает, когда мы заболеваем или остаемся одни. Днем еще ничего – суета и заботы помогают отвлечься. Но вот ночью, когда уже нет сил смотреть телевизор, но и заснуть тоже не можешь, картинки всего того, что происходило с тобой, всех твоих глупостей, безумств и ошибок начинают так ясно вставать перед твоим взором, что выход только один. Ты садишься за такое вот письмо, пусть не законченное, письмо-исповедь, надеясь, что нежданно явившиеся воспоминания тебя отпустят…» Марина Васильевна Б.

Здравствуйте, Марина Васильевна! Марина Васильевна, письмо в редакцию, даже самое откровенное и искреннее – это еще не исповедь. И доверительный разговор с подругой, также как и сеанс у психотерапевта, тоже нет. Исповедь – это Таинство. То есть такое священнодействие, когда через видимые действия верующему сообщается невидимая Божественная Благодать. Во время Таинства Покаяния, то есть Исповеди, кроме раскаяния в наших грехах и исповедовании их перед священником – еще доступных человеческому взгляду событий, происходит и невидимое, недоступное человеческому глазу – это прощение Богом кающегося и избавление его от власти исповедованного греха – в церкви это называется «разрешением» от греха.

Я сейчас написала, что «прощение и разрешение от греха – это невидимая часть Таинства», но потом подумала, что если вглядеться в просветленные лица людей недавно исповедовавшихся, и, особенно если сравнить их с теми выражениями лиц, которые бывают у людей еще только идущих на Исповедь, можно легко заметить действие этой Божественной Благодати. Получается, что Таинство даже внешне меняет человека – понаблюдайте за людьми в храме, и Вы сами легко заметите это.

Так вот, для того чтобы наше сердце посетило раскаяние, чтобы мы смогли узреть в себе наши грехи, вспомнить их все, а потом найти в себе внутренние силы честно их исповедать, для того, чтобы наша исповедь была не просто перечислением наших постыдных деяний, а стала тем, что очистит нашу душу, промоет ее от копоти и грязи греха, вот для всех этих поступков нашей души и нужно присутствие Бога. Потому что только Бог может дать ослабевшей от греха душе силы совершить эти поступки – я настаиваю именно на этом слове!

Фактически, Исповедь – это предстояние человека перед Богом, момент встречи с Ним. Наше обращение к Творцу, и Его ответ нам.

Конечно, душа каждого человека чувствует жизненную необходимость такой Встречи, ощущает потребность в ее очищающем действии. Наверное, поэтому, Марина Васильевна, в тяжелые минуты жизни, наши души так жаждут раскрыться навстречу Ему, нашему Творцу. И так жалко, что не понимая этого, мы раскрываемся только тому, кто просто готов нас выслушать.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.