Младенец Симеон

|

«Большой снег засыпал землю.

И душа плачет от зимы.

Потому что нет любви».

Коля Голышев, 10 лет,

(ребенок с синдромом Дауна)

 

Симеон их любил, а они о нем даже не догадывались.

Слушая их голоса, он представлял, какие они.

Он знал, что есть Бог и ангелы. Бога он никогда не видел, а вот ангела видел – тот всегда был рядом: кружился вокруг, обнимал мягкими крыльями, убаюкивал, напевая прекрасную мелодию нежным голосом.

Его Ангел был молчалив, но однажды сказал: «Тебя зовут Симеон». Так он узнал свое имя.  «Душа больше семени, – сказал Ангел в следующий раз и добавил: – Ты будешь отличаться от всех, но будешь счастливее многих».

 

– Закрой глаза, сейчас я тебе открою один секрет! – Евдокия радостно и одновременно смущенно посмотрела на Илью.

– Почему только один? – засмеялся тот, – открывай сразу все. У жены от мужа не должно быть секретов.

– А у меня только один, – она подлезла под руку Илье, сидевшему в кресле с книгой в руках. – Закрывай глаза!

– Я готов! – он крепко обнял жену одной рукой.

– У нас будет ребенок! – выдохнула Евдокия и замерла. Илье даже показалось, что ее сердце на мгновенье остановилось.

Симеон с ангелом тоже замерли.

– Дунечка моя, солнышко мое! – Илья открыл глаза и принялся зацеловывать любимое лицо, – как я рад! Просто счастлив! Кто у нас будет? Мальчик или девочка?

– Илюшка, ты что? Откуда я знаю?! – Дуня закружилась по комнате.

– Стой, – поймал ее Илья. – Мне нужен сын! Умница и богатырь. Чтобы был красивый, как ты, и сильный, как я.

– А если девочка? – надулась Евдокия. – Дочка тебе не нужна?

– Нужна, нужна, – рассмеялся Илья, – но сына я хочу больше. Знаешь что, давай придумаем ему имя. Прямо сейчас. Иди сюда, – он подвел жену к большому зеркалу. – Давай посмотрим на нас внимательно и представим, какой из нас двоих может получиться человечек.

Ангел улыбнулся.

В зеркале отразился высокий, худой, слегка взлохмаченный молодой человек с высоким лбом, черными, немного раскосыми глазами, подчеркнутыми высокими скулами. Мягкая линия губ выдавала добрый нрав, торчащие уши вызывали улыбку.

К нему прижалась хрупкая невысокая девушка. Густые тяжелые волосы, спадающие  до плеч, подчеркивали  длинную лебединую шею. Овальное лицо с большими карими глазами. Немного длинноватый нос с горбинкой. Красивый небольшой рот и идеально вылепленный подбородок говорили о сильном характере и рассудительности.

За их спинами виднелось большое арочное окно до пола, а в нем кусочек неба, окрашенного в редкий для Петербурга цвет берлинской лазури, и крыши домов, с проросшими на них антеннами.

– Если это будет мальчик, то у него будет мой лоб, твои глаза и подбородок и наши уши, – Илья мысленно складывал их черты.

– Как это, наши уши?

– Наши – это значит гибрид из твоих маленьких и моих удаленьких.

Евдокия прижалась щекой к щеке мужа и прищурилась:

– По-моему, мы очень похожи.

– Для того, чтобы увидеть нашу схожесть, щуриться вовсе не обязательно. Муж с женой всегда похожи. Я где-то читал, что человек бессознательно выбирает в пару свое зеркальное отражение.

– Главное – это внутреннее содержание, а не внешность. – Дуня отошла от зеркала.

– Ах, какая у меня умная жена. Вставай быстрее к окну, я тебя нарисую, пока умность с твоего лица не сошла.

Илья закрепил на мольберте чистый лист и взял в руки уголь.

– Евдокия, – вспомнил он, – а как мы все-таки сына назовем?

«Симеон», – прошептал Ангел.

– Симеон! – неожиданно для себя сказала Евдокия.

– Мне нравится. У него будут твои, – Илья провел плавную линию, – вот такие скулы.

«Они уже знают, как меня зовут», – обрадовался Симеон.

 

Больше всего на свете Илья любил рисовать. Ему было четырнадцать лет, когда в конце зимы его семья переехала из нелюбимых родителями новостроек в центр города.

Илья с первого взгляда влюбился в маленький полинявший двор-колодец, в рыжие крыши, частично заслонявшие небо, в толстого серого кота, по-хозяйски гуляющего во дворе, в черное кружево веток деревьев напротив его окон.

Не разобрав вещи, юный художник сразу схватился за карандаш и начал делать наброски то и дело поглядывая в окно.

Он заканчивал рисунок, когда из угловой парадной выскользнула девочка в красном пуховичке, в желтых сапожках и в такого же цвета шапке с огромным помпоном. На шее у нее был намотан толстый зеленый шарф.

«Ну и попугайка», – улыбнулся Илья и, окунув кисть в красную краску, сделал легкий мазок.

«Попугайка» тем временем размотала шарф, запихала его в сумку и, выставив голую шею навстречу весеннему ветру, с довольным видом вышла на улицу. «Смешная девчонка, – проследил за ней глазами Илья, – хорошо бы с ней познакомиться».

Но скорого знакомства не получилось. Евдокия, так звали девочку в красном, надолго слегла с ангиной. Ее мать не могла понять, как всегда укутанная дочь умудрилась простудить горло, которое они берегли, как зеницу ока. Евдокия занималась по классу вокала, делала блестящие успехи в пении и, по замыслу матери, должна была стать великой оперной певицей.

Но у девочки были более скромные планы на будущее. Она хотела стать учительницей пения. Петь ей, конечно, нравилось, но не оперные арии, а входивший в моду фолк или джаз или, страшно сказать об этом родителям, рок.  Именно поэтому перед экзаменом она, сняв шарф, шла до музыкальной школы, дыша широко открытым ртом. Ничего другого ей в голову не пришло.

Евдокия не могла долго носить в душе камень лжи и призналась во всем матери. Та, к удивлению девочки, не стала ее сильно ругать. «Ты только музыкальную школу не бросай», – попросила она, и Дуня пообещала.

Вскоре Илья обнаружил, что окна квартиры смешной девчонки расположены почти напротив их окон, только этажом ниже. По вечерам он садился на широкий подоконник и, глядя на желтую полоску света, пробивающуюся из-за толстой шторы, закрывавшей комнату незнакомки в красном от посторонних глаз, думал о ней. Иногда он видел на кухне сквозь легкий тюль ее силуэт. Пейзажи, которые он раньше любил писать, ушли в прошлое. Теперь стены в его комнате были увешаны набросками девичьего лица…

Евдокия, конечно же, заметила нового жильца, но худой длинный мальчишка с узкими глазами, не вылезающий из рваных джинсов и черного свитера, ей не понравился. Ее раздражало, что он постоянно пялился на ее окна. «Как только поправлюсь, сразу скажу ему, чтобы не смел даже головы поворачивать в мою сторону», – решила она.

Евдокия выздоровела, когда в город, под перестук капели, заступил март. Синицы и воробьи, ошалев от тепла и солнечного света после снежной морозной зимы, чирикали и тренькали во дворе без перерыва.

 

– Шарф не забудь, – мать успела обмотать шею Евдокии колючей шерстиной. – Теперь иди.

Заметив знакомый красный пуховичок, Илья кубарем скатился во двор прямо к ногам смешной девчонки.

– Ты-то мне и нужен, – огорошила она его.

Незнакомка вблизи оказалась совсем необыкновенной. Если бы Илью спросили, что в ней такого необыкновенного, то он бы сказал – все! Он не оценивал ее красоту или стать. Мгновенно вобрав в сердце ее образ, он понял, что это на всю жизнь.

От его влюбленного взгляда Дуня вдруг растеряла все заготовленные слова.

– Пойдем, – Илья взял ее за руку и вывел со двора.

Девочка послушно пошла с ним.

– Куда мы идем? – спохватилась она на улице.

– Я покажу тебе свои любимые места. Совсем забыл, – он остановился, – меня Илья зовут.

– Евдокия, – важно сказала Дуня, гордившаяся своим именем.

– Евдокия, – передразнил ее Илья, – приглашаю вас на прогулку по крышам.

– Я согласная, – присела она в шутливом реверансе.

До вечера он дарил ей свой город. Открывал запоры на чердачных окнах и вводил в мир ломаных железных плоскостей, кирпичных квадратов и оцинкованных цилиндров, среди которых пробивалась трава, росли деревья, жили коты и кошки.

Младенец Симеон

Младенец Симеон

– Это же отдельная планета. Планета крыш! – поражалась перепачкавшаяся в пыли и саже Евдокия, забывшая о своих намерениях отшить Илью.

А он говорил безумолку, читал стихи, рассказывал о любимых художниках и картинах, изо всех сил стараясь понравиться девочке. Он даже пытался спеть ей арию из Евгения Онегина.

– Только не пой, – болезненно сморщилась она, – у меня абсолютный слух.

– А у меня абсолютный взгляд, – не обиделся Илья, – твой зимний наряд я не забуду никогда!

– Ах так, – развернувшись, она пошла к пожарной лестнице. – Прощай.

– Не уходи, моя королева! Я без тебя умру! – Илья обогнал ее и встал на колени. – Прости меня!

– Ты что? Вставай немедленно! – испугалась девочка его выходки.

Он поднялся и, серьезно посмотрев ей в глаза, сказал:

– Выходи за меня замуж.

– Сейчас? – поразилась она, судорожно пытаясь понять, говорит он серьезно или шутит.

– Конечно, нет. Через четыре года, когда мне исполнится восемнадцать лет. Кстати, сколько тебе лет?

– Тринадцать с половиной.

– Значит, до замужества тебе осталось четыре с половиной года.

«Я сошла с ума. Он же мне еще утром совсем не нравился. А сегодня я соглашаюсь со всем, что он скажет, – Евдокия заворожено смотрела на счастливое лицо Ильи. – Ой, кажется, я влюбилась!»

От этой мысли у нее защекотало под ложечкой, а на сердце стало радостно-радостно.

Илья смотрел на Евдокию, и ему казалось, что от счастья он может взлететь.

– Я сейчас полечу, хватайся за руку! – закричал он.

Дуня, смеясь, ухватилась за его ладонь…

 

Ровно через четыре с половиной года Евдокия и Илья поженились. На свадьбу родители Ильи подарили молодоженам маленькую квартиру-студию, в доме на соседней улице.

Евдокия заканчивала музыкальное училище, а Илья – художественную Академию, когда ангел подсказал им имя их будущего сына.

 

– Дуня, теперь ты должна усиленно питаться. И самое главное, тебе надо сходить к врачу. – Закончив набросок, Илья положил уголь, вытер руки и обнял жену.

– Питаться я согласна, – улыбнулась она, – а к врачу идти не хочу. Не вижу смысла.

– Постой, надо же сдать анализы. Вдруг у тебя что-то не в порядке.

– Знаешь, что бывает вдруг, милый друг? – рассмеялась Дуня колокольчиком. – Пока я себя чувствую хорошо, никуда не пойду. Какая мне разница, что скажет врач? Это наш ребенок, и я его рожу.

– Но хотя бы срок беременности надо установить, – не сдавался Илья.

– Срок я прекрасно знаю, – Дуня, прикрыв глаза, начала загибать пальцы, – восемь недель с половиной.

– Всего ничего, – разочарованно протянул муж.

– Ничего – это значит ничего, а восемь с половиной недель – это два с половиной месяца, – Дуня подошла к настенному календарю и обвела карандашом одну из февральских дат, вот, это будет его день рождения!

– Какая ты смешная! Пойдем-ка гулять. – Илья подал жене плащ. – Тебе теперь нужен моцион. Кстати, мама моя звонила, звала нас на дачу. Может, тебе отложить частные уроки и пожить хоть пару недель на свежем воздухе, пока тепло.

– Не сердись, Илюш, – обняла его жена, – дача далеко, добираться до нее полдня на автобусе. А у тебя времени совсем мало. Ты будешь редко приезжать, а я без тебя совсем не могу. И тебе надо работу в «Лукоморье» заканчивать. Ты им еще дуб с русалкой обещал нарисовать.

– Ладно, подлиза, идем, я открою тебе один секрет – покажу дерево, сросшееся в одно из двух, как мы с тобой. Я его как раз в «Лукоморье» и увековечу, – рассмеялся Илья.

 

Через месяц Евдокия заболела гриппом и слегла с высокой температурой. Пришлось ложиться в больницу. Там молодую женщину полностью обследовали, сделали УЗИ (ультразвук показал мальчика) и перинатальную диагностику, на которой настоял врач, занимающийся генетическими исследованиями.

Илья сидел в кабинете седовласого профессора, напоминающего гордым профилем римского императора, пытаясь вникнуть в каждое его слово. Тот ровным голосом говорил, словно читая лекцию:

– Синдром Дауна еще называют трисомией по двадцать первой хромосоме. Это одна из форм геномной патологии, при которой чаще всего кареотип представлен 47 хромосомами вместо нормальных 46, поскольку хромосомы 21-й первой пары, вместо нормальных двух, представлены тремя копиями.

Молодой человек, вы все поняли? – он величественным жестом откинул с лица седую прядь и взглянул на раздавленного бедой юношу.

– А можно объяснить проще?

– В двадцать первой паре три хромосомы вместо двух. Так понятнее?

– Да. Точнее, нет, – пробормотал Илья. – Может, все-таки есть надежда, что это ошибка?

– Скорее всего, результаты анализа верны. Хотя ошибка возможна. Точный ответ можно дать, только сделав анализ у родившегося младенца. – Профессору было жаль молодого отца, но помочь он ничем не мог. – Послушайтесь меня и делайте аборт, пока не поздно. В противном случае, вы обречены мучиться с ребенком-инвалидом долгие годы, если у вас, конечно, хватит на это сил. Большинство родителей сдают детей с синдромом в приюты.

– Как же аборт? – совсем расстроился Илья. – Ведь ребенку три с половиной месяца. Он уже маленький человечек, который все чувствует, – молодой человек чуть не заплакал. – Ему же будет очень больно. Вы фильм видели про аборты?

– Фильм? Про аборты? – профессор отрешенно посмотрел на Илью. – Не помню. И при чем здесь этот фильм? У вас совсем другой случай. Через пару часов я освобожусь и спущусь к вашей супруге. А вы ее пока подготовьте к нашей беседе. – Он приподнялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Гонорар положите на столик у входа.

Илья достал из кармана отложенную купюру, почему-то скомкал ее и аккуратно положил бумажный комок на указанное место. Профессор промолчал.

«Я не могу ей сказать, – Илья спускался по больничной лестнице на этаж, где лежала Евдокия. – Пусть теща скажет или врач. Я не смогу. Аборт! – он замер посреди лестницы. – Я всегда считал, что аборт – убийство ребенка. Наш малыш уже все чувствует. А мы его убьем? Но ведь он даун. Зачем ему жить такому? Врач сказал, что они, как правило, рождаются с тяжелыми патологиями, потом не живут, а мучаются и других мучают».

– Молодой человек? Вам плохо? – обратилась к застывшему юноше с бледным лицом пожилая женщина.

– Да, плохо! – честно ответил Илья и провожаемый сочувственным взглядом пошел вниз.

«Но почему это случилось с нами? Мы же молодые, здоровые, не пьем, не курим. У алкашей и то нормальные дети рождаются. Стоп! Хватит причитать. Сделаем аборт, а следующий ребенок будет здоровым. Два раза бомба в одну воронку не падает. И я сам скажу Дуне про все. Мужик я или тряпка?»

Взяв себя в руки, он спокойно зашел в палату.

Евдокия безмятежно спала, лежа на боку и сложив ладошки под щекой, как маленькая девочка. Илья заметил, что животик жены стал немного заметнее.

Присев у ее постели, он задумался. Ангел Симеона был рядом с ним.

«С другой стороны – это наш ребенок. В нем одна половина моя, вторая – Дунина. И он все рано будет на нас похож. А болезни, если они будут, можно вылечить. Он же не виноват, что хромосомы дали сбой. Мы должны его любить, несмотря ни на что. – У Ильи стало легче на душе, – надо почитать про даунов все, что есть в Интернете. Не буду ничего Евдокии говорить и профессору не позволю. Если пересдавать анализ, то она обо всем догадается. И вообще, заберу-ка я Дуню домой прямо сейчас. Температура нормальная, остальные анализы в норме. Может, врачи ошиблись? Они же постоянно ошибаются. А когда Симеон родится, тогда посмотрим».

Вдруг Илье показалось, что под тонкой простынкой, прикрывающей Дунин живот, что-то шевельнулось. Он тихонько приложил ладони к тому месту и почувствовал под руками едва ощутимое движение.

– Ты что? – открыла глаза жена.

– Кажется, Симеон пошевелился, – прошептал Илья, вытирая слезы.

– Не знала, что ты такой трепетный, – улыбнулась Евдокия. – Но тебе точно показалось, рано ему еще шевелиться.

– Знаешь, Дуняш, давай-ка собирайся, и поехали домой. Где твоя сумка?

– А поехали! – обрадовалась она. – Нам с Симеоном дома лучше. Кстати, ты анализы забрал?

– С анализами все нормально я с врачом уже поговорил, – Илья нагнулся к сумке.

– Голос у тебя какой-то странный, – насторожилась Евдокия.

– Говорю – все в порядке, – обнял ее Илья, и она сразу успокоилась.

Симеон не понял, о чем говорили родители, ему было ясно одно – его любят и по-прежнему ждут. А уж как он их любил! Если бы они только знали!

 

Илья не жил – мучился, храня страшный секрет, наросший на нем словно горб, мешающий свободно дышать и двигаться.

Как-то в конце ноября, идя по улице, он увидел карлика-горбуна с лицом, похожим на Страшилу из Изумрудного города. Тот постоянно чихал и раздраженно отмахивался от первых снежинок, летящих ему в лицо. Илья пошел за ним, не понимая, что так привлекло его в маленьком человечке.

Поздно вечером, дождавшись, когда Евдокия крепко заснет, он начал его рисовать.

Законченный рисунок напоминал иллюстрацию к сказке. «Горб похож на сложенные крылья, – подумал Илья. – Или на плотно набитый рюкзак. Что он носит в нем – добро или зло? Интересно, как живет этот карлик. Надо было предложить ему нарисовать его портрет и расспросить о жизни. Хотя, он бы не согласился. Карлики, наверное, стеснительные люди».

Нежно коснувшись губами лба Евдокии, он поправил на ней сбившееся одеяло и, постелив себе на диване, тут же провалился в сон.

Под утро Илье приснилось, что он стал маленьким ребенком. Пробравшись сквозь кустарник, он вышел на тропинку, которая привела его к пруду. Сквозь прозрачную воду были хорошо видны золотые караси, лениво шевелившие плавниками у самого дна. Он склонился над гладью воды и, увидев свое отражение, вскрикнул: на него смотрел пятилетний мальчик с крупной головой и плоским некрасивым лицом. «Не хочу я жить, – заплакал Илья, – никому я не нужен, и никто меня не любит». Неожиданно вокруг разлился удивительный цветочный аромат, с неба раздалось дивное пение, и перед плачущим малышом появилась прекрасная Дева. Рядом с ней стоял юноша с могучими крыльями за спиной и величественный старик с белоснежной длинной бородой и такими же волосами.

Дева ласково коснулась лица Ильи, и слезы мгновенно высохли.

– Не плачь. Я люблю тебя, – склонившись, Дева прижала малыша к груди, и он ощутил потоки любви, изливающиеся на него из Ее сердца. Его душа наполнилась неземной радостью и покоем.

– Забери меня к себе, – попросил он, изо всех сил обнимая ноги Девы ручками-прутиками.

– Не могу, – прозвучал прекрасный голос.

– Но кому я нужен, такой урод?!

Дева сделала шаг в сторону, и вперед выступил старец.

– Ты не урод. Твоя душа прекрасна и чиста, а это самое важное для человека. Ты нужен всем и, прежде всего, своим родителям. Ты – их спасение, – произнес он, ласково коснувшись макушки Ильи. – Ничего не бойся. Помни, что мы всегда с тобой.

Дева поцеловала Илью в лобик и …все исчезли.

 

Утром, увидев рисунок с печальным горбуном, бредущим по заснеженной серой улице, Евдокия удивилась и немного расстроилась. Она знала, что Илья выносил на бумагу свои переживания. «Надо спросить, из какого закоулка его души появился этот горбун?» – решила она, но, закрутившись по дому, забыла. А когда вспомнила про рисунок – тот исчез. «Вероятно, это была иллюстрация к сказке», – успокоилась Евдокия.

Илья долго ломал голову над необычным сновидением, но полностью разобраться в нем не смог. «Понятно, что малыш – это наш Симеон, – рассуждал он, – Дева похожа на Богородицу, юноша с крыльями – один из ангелов, а вот кто старик?»

Вспомнив, что в Русском музее есть зал с иконами, Илья отправился туда. Но, обойдя экспозицию несколько раз, похожего лика так и не увидел. Разочарованный и уставший, он присел на диван.

– Молодой человек, я за вами давно наблюдаю. Вы, вероятно, художник? – обратился к Илье благообразный старичок, сидевший рядом. Мохнатые седые брови низко свисали над глубоко посаженными глазами. Одет он был в старомодный сюртук с медными старинными пуговицами. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Не знаю. А как вы догадались, что я художник? – поразился юноша.

– Жизненный опыт, знаете ли. Да я и сам в некотором роде художник. Точнее – иконописец. Разрешите представиться: Иван Андреевич Отрадный.

– А я Илья Светлов, можно без отчества.

– Без отчества нельзя, – серьезно сказал Иван Андреевич. – Чей все-таки вы сын?

«Странный старикан», – подумал Илья и назвался полностью:

– Илья Львович Светлов.

– Рад знакомству, – старик слегка приподнялся. – Итак, Илья Львович, после того, как наше знакомство состоялось, мы можем поговорить.

Выслушав сбивчивый рассказ о необычном сне, Иван Андреевич улыбнулся, осветив лицо тонкими морщинками-лучиками, разбежавшимися от глаз.

– Раз вы сказали «а», придется сказать и «б». Рассказывайте всю историю.

Илья, неожиданно для себя, выложил старику с лучистыми глазами все, что тяготило его в последнее время. Когда он закончил, то почувствовал, что горб, мешавший дышать, исчез.

Старик побарабанил сухими тонкими пальцами по ручке дивана:

– Значит, до рождения вашего младенца Симеона осталось около двух месяцев, – задумчиво протянул он. – Говорите, старец с бородой в одеянии зеленого цвета. Что же, я, кажется, догадываюсь, о ком идет речь. Здесь его нет, – он махнул в сторону залы с иконами. – Кстати, вы случайно не видели рядом с ним еще и женщину? Не Пресвятую Деву, другую.  Обычно их изображают вместе.

– О ком вы говорите? – нетерпеливо заерзал Илья.

– «Когда Она в церковь впервые внесла

Дитя, находились внутри из числа

Людей, пребывающих там постоянно,

Святой Симеон и пророчица Анна…», – процитировал старик неизвестного Илье поэта.

– То есть, вы думаете, что это был святой Симеон? Кто он? Я ничего о нем не знаю.

– А вы в Бога веруете?

– Как вам сказать? Верю, что кто-то есть. Вселенский разум или что-то там еще.

– А кто подсказал вам назвать сына Симеоном?

– Жена предложила, а я согласился.

– Напрасно вы так думаете, – непонятно сказал Иван Андреевич. – Если у вас есть время, мы можем зайти ко мне в мастерскую. У меня имеется копия иконы святого преподобного Симеона Богоприимца.

Илья взглянул на часы.

– У меня есть час, потом надо на работу бежать. Я сейчас деньги на ремонт нашей квартиры зарабатываю и на все прочее. Думаю, что и на врачей нам придется много тратить.

– А вы не думайте раньше времени, молодой человек. Если Господь посылает дитя, то и позаботится о нем. А ваша с женой наиглавнейшая задача – любить сыночка, каким бы он ни был.

Выйдя из музея, Иван Андреевич медленно пошел в сторону Преображенского собора, рядом с которым была его мастерская. Он тщательно обходил лужи, прячущиеся под тонким слоем льда. В шапке-пирожке и в длинном пальто с бобровым воротником, новый знакомый Ильи был похож на живой  петербургский раритет.

Приспособившись под семенящую походку собеседника, молодой человек внимательно слушал его рассказ. Илья чувствовал, что все, о чем говорил чудесным образом встретившийся старик, очень важно.

– Старец Симеон, по евангельскому свидетельству, был человеком праведным и благочестивым, ожидавшим пришествия Мессии. Ему было открыто, что скоро в мир придет Спаситель, – рассказывал Иван Андреевич. – Однажды египетский царь Птолемей повелел избрать для перевода книг Священного Писания с еврейского языка на греческий самых ученейших мужей. В их число вошел и Симеон. Переводя книгу пророка Исайи, он дошел до слов: «Се Дева во чреве приимет и родит Сына». Усомнившись, Симеон хотел уже вставить вместо «Дева» слово «Жена», как вдруг ему явился ангел и, удержав за руку, сказал: «Имей веру написанному и сам увидишь его исполнение, ибо ты не умрешь, пока не узришь родившегося от чистой Девы Христа Господа». Праведному старцу было более трехсот лет, когда Господь, на сороковой день после Своего рождения, был принесен Пречистой Богородицей и ее названным мужем Иосифом в храм. Симеон сразу узнал в Младенце долгожданного Мессию и, взяв его на руки, сказал: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром: яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей: свет во откровение языком, и славу людей Твоих, Израиля». Эти слова стали молитвой, получившей название «Песнь Симеона Богоприимца». Симеон предсказал Божией Матери о Младенце: «Из-за Него будут спорить в народе: одни спасутся, а другие погибнут. А Тебе Самой оружие пройдет душу».

Илья отметил, что, проходя мимо церкви, старик перекрестился и, не удержавшись, спросил:

– Зачем вы креститесь? Это же пережиток.

– Крестное знамение, уважаемый Илья Львович, не пережиток, а сильнейшая защита от врага рода человеческого.

«Про врага надо расспросить потом поподробнее», – отметил Илья.

– Тут же, в храме, была благочестивая вдова Анна-пророчица, – продолжил рассказ Иван Андреевич и взял под руку юношу, воспользовавшись тем, что тротуар стал шире. – Было Анне около восьмидесяти четырёх лет. Всю жизнь служила она Богу постом и молитвой. Анна тоже узнала Спасителя и, подойдя, славила Господа.

Кстати, слова молитвы «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…» легли в основу иконографии образа Богородицы «Умягчение злых сердец». Представьте, что неподалеку отсюда, на углу Белинского и Моховой есть  Церковь Симеона и Анны. Это один из старейших храмов Петербурга.          Молодой человек лишь пожал плечами.

– Вот мы и пришли. Нам осталось подняться на последний этаж, и вы увидите икону небесного покровителя вашего сыночка.

– Какого небесного покровителя? – жалобно спросил Илья.

– Святой, имя которого вы носите, считается вашим небесным покровителем. Вас, юноша, скорее всего, опекает Илья-пророк, а женушку вашу – святая Евдокия. Я вам могу о них многое рассказать.

– Иван Андреевич, можно в другой раз, – взмолился Илья, – у меня и так полная путаница в голове.

 

Мастерская иконописца, как и положено, была заполнена досками, красками, какими-то приспособлениями, столярными инструментами и, конечно, иконами. Посреди комнаты стоял недописанный образ.

– Это святой праведный Иоанн Кроншдатский, – Иван Андреевич заметил взгляд Ильи. – Я с вашего позволения его прикрою, чтобы вы не отвлекались. Посмотрите лучше сюда.

Старик, благоговейно сняв с полки небольшой образ, передал его гостю. На старой, слегка погнутой доске, было поясное изображение старца, которого Илья видел во сне.

– Это он! – юноша вернул икону хозяину.

– Теперь взгляните на этот образ. Это икона Богородицы «Умягчение злых сердец», – указал Иван Андреевич на прекрасный образ в позолоченном окладе.

– Это же Она! Дева из моего сна! Она и одета точно также! – воскликнул юноша.

Иван Андреевич встал перед углом, заполненным иконами, и надолго замолчал. «Молится», – догадался Илья.

– А знаете, мой юный друг, я вам сделаю небольшой подарок в честь нашего, столь неожиданного, но приятного знакомства, – старик вышел из комнаты и принес толстый альбом «Иконопись». – Думаю, вам будет интересно полистать ее, а в дальнейшем и прочитать. А эту книгу вы передайте супруге.

«Жития святых», – прочитал Илья золотые буквы на темно синей бархатистой обложке.

– Спасибо, но ведь они очень дорогие.

– Берите, не стесняйтесь. Я не бедствую. Вам они нужнее, чем мне. Вы заходите ко мне, когда будет время. По будням я здесь, а в субботу вечером и в воскресенье утром меня всегда можно найти на службе в Преображенском соборе, справа у солеи.

– Иван Андреевич, как вы думаете, сказать мне Евдокии о результате анализа?

Сердце Ильи екнуло: «Как он скажет, так и будет».

– Ни в коем случае. Не надо ее тревожить раньше времени. А вам, Илья Львович, я скажу, что с такими небесными покровителями, ни вам, ни супруге вашей, а уж тем более Симеону, ничего не страшно. Вас Господь отметил этим ребеночком.

После работы, несмотря на тяжесть книг, Илья летел домой, словно на крыльях.

– Евдокия, смотри, что у меня есть! – закричал он с порога.

– Огурчики соленые? – выскочила навстречу ему округлившаяся жена.

– Ой, забыл! – Илья хлопнул себя по лбу, – сейчас сбегаю в магазин. А ты пока посмотри эти книги.

«Иконопись и Жития Святых. С какой начать?» – Евдокия задумчиво трогала то одну, то другую обложку.

«Прочитай про святого Симеона», – подсказал Ангел. Она, раскрыв «Жития», погладила животик: «Слушай внимательно».

Прочитав вслух несколько страниц, Евдокия внимательно рассмотрела икону святого и перечитала историю его жизни еще раз, про себя, чтобы лучше запомнить и пересказать Илье.

Вечером, накормив мужа немудреным ужином, Дуня забилась к нему под руку и с важным видом сообщила:

– Знаешь ли ты, что Симеон Богоприимец – покровитель младенцев, и ему молятся о сохранении их здоровья?

– Теперь знаю, – засмеялся Илья. – А ты знаешь, что у нас под боком церковь святого Симеона и Анны пророчицы?

– Нет, – Евдокия забавно поджала губы. – А тебе, откуда это известно? Что-то я особой набожности за тобой не замечала.

– Ее и нет, – фыркнул Илья и рассказал о встрече с иконописцем. – Он мне эти книги и подарил, – он взял в руки «Иконопись».

– Мы тоже должны ему что-нибудь подарить, – заволновалась Евдокия. – Но что? Может, твою картину?

Она вскочила и начала перебирать прислоненные к стене холсты.

– Нет, Дуняша. Для Ивана Андреевича я нарисую что-нибудь другое, я даже знаю что. Ты садись в кресло, повернись в пол-оборота и рассказывай, как у вас с Симеоном день прошел. А я буду вас рисовать.

 

После встречи с Иваном Андреевичем в жизни Ильи многое изменилось. Зимними вечерами он вдумчиво читал «Иконопись», любуясь прекрасными ликами святых и наслаждаясь удивительно гармоничной манерой письма известных иконописцев. Иногда, отложив в сторону полюбившуюся книгу, он увлекался житием одного из святых.

– Читай вслух, – просила тогда Евдокия.

Больше всего она любила слушать о святом праведном Симеоне. Особенно ей нравилось предание, как тот, усомнившись в слове «Дева» во время перевода священного писания, проходя через реку, снял с руки перстень и, бросив его в воду, сказал своим друзьям: «Если этот перстень ко мне вернется, то я уверую в то, что надо писать «Дева», а не «Жена».

Вскоре все остановились на ночлег в деревушке у реки. Наутро любезный хозяин наловил рыбы, приготовил ее и подал гостям. Разрезав рыбешку, Симеон достал из нее свой перстень.

– Если я когда-нибудь в чем-то усомнюсь, то брошу в реку кольцо и отправлю тебя ловить рыбу, – шутила Евдокия.

– Сомневаюсь, что в нашей грязной Фонтанке водится рыба. Даже если она там и плавает, то кольцо в мутной воде все равно не увидит, – парировал Илья, – и, вообще, незачем разбрасываться кольцами. Бери пример с меня. Лично я ни в чем не сомневаюсь.

Илья лукавил. Иногда на него накатывало черное отчаяние, и невидимый дятел начинал без остановки выстукивать в голове: «Наш ребенок даун, наш ребенок даун». Илья зажимал уши, но это не помогало. Безжалостная птица продолжала долбить клювом в больное место.

Однажды Илья не выдержал и поделился с другом Антоном.

– Что нам теперь делать? – спросил он.

– Это раньше надо было делать аборт. Теперь нужно рожать и сдавать дауна в специальное учреждение, – спокойно ответил тот. – Зачем вам больной ребенок? Потом здорового родите. А этого пусть государство воспитывает. Ведь если вы его оставите у себя, вам придется всю жизнь на него пахать. Ты же мечтал известным художником стать, Евдокия петь хотела. С дауном ей точно будет не до пения.

– По-твоему, наша жизнь заключается только в том, чтобы обеспечивать себе комфортное существование?!

– Конечно, – серьезно ответил Антон. – А для чего еще? Чтобы чужому дяде помогать или тете?

– Ну и сволочь же ты, Антоха. Зря я тебе все рассказал, – Илья чуть не заплакал.

После этого разговора он прочитал о детях с лишней хромосомой все, что смог найти.

Информация в Интернете была разная. «По статистике, умственная отсталость, которой угрожают родителям врачи в роддоме, пугает и вызывает больше отказов, нежели чисто физические недостатки у новорожденного малыша», – читал он на одном сайте. «Говорят, ни один родитель, забравший ребенка с синдромом Дауна из роддома, еще не пожалел об этом – это свидетельство родителей из разных стран», – было написано на другом.

Илья узнал, что даунят называют детьми будущего. Сначала это показалось ему нелепым, но, пересмотрев сотни фотографий и десятки видеороликов, он узнал, что эти дети легко обучаемы, что они прекрасно рисуют, пишут стихи и прозу, играют в спектаклях, снимаются в кино.

Оказалось, что они добрые, любящие, отзывчивые на чужую боль, бескорыстные, трудолюбивые, что в них собраны все качества, которые человечество так страждет увидеть в людях, но почему-то делает все, чтобы их уничтожить. Илья прочитал кучу писем родителей о своих детишках даунах. Они писали, как счастливы, как благодарны своим детям за то, что переосмыслили свои жизни и пришли к Богу.

Илью очень тронули слова Антуана де Сент Экзюпери:  «Только любовь направляет резец ее творца. Разум обретает ценность лишь тогда, когда он служит любви… Ни разум, ни интеллект не обладают творческой силой. Оттого, что у скульптора есть знания и интеллект, руки его не становятся гениальными». Он даже хотел прочитать их Антону.

Беременность Евдокии текла чистым прозрачным ручьем. Свое чрево она называла домиком Симеона, и ему это нравилось.

– Правда, у меня лучшая мама на свете? – однажды спросил он Ангела.

– Правда, – ответил тот и добавил, – и лучший папа.

– А без них я пропаду?

– Пропадешь, – честно ответил Ангел, – у таких детей, как ты, родители всегда должны быть рядом.

– У каких таких? – не унимался Симеон.

– У Божьих любимцев, – Ангел обласкал его взглядом.

– А родители без меня пропадут?

– Они погибнут.

Квартира-студия была не приспособлена для троих. Надо было делать ремонт, ставить перегородку, покупать необходимые вещи, и Илья принялся искать работу. Вскоре ему подвернулся выгодный проект. Денег стало больше, но свободного времени у Ильи совсем не осталось.

Евдокия мужественно, без капризов переносила постоянное отсутствие мужа. Впрочем, ей не было скучно. Она все время разговаривала с Симеоном, читала ему вслух книги, гуляла, показывая сыну их с Ильей любимые места.

Симеону нравилось слушать маму, особенно, когда она подробно описывала вслух птиц и животных, которые встречались ей на прогулке.

– К нам идет черный с белыми лапками котик, – говорила она, – у него длинные усы, маленькие ушки, розовый нос и зеленые глаза. Он громко мяучит, потому что голодный. Кис, кис, иди ко мне.

– Можно мне подойти к ней? – спрашивал кот у Ангела, неотступно следующего за Евдокией.

– Если ты здоров, то можно, – разрешал тот. И кот получал свою порцию ласки.

– А сейчас к нам несется огромная рыжая бездомная дворняга, – сообщала испуганно Евдокия.

– Стоять! – закрывал собой Ангел Евдокию с Симеоном. – Что тебе надо?

– Да я просто так, – пугалась собака грозного защитника и сворачивала в сторону.

Раньше Евдокия в Бога не верила, хотя и была крещеной. Теперь же часто задумывалась о Его существовании, о создании мира и человека. Истории жизни святых подвижников полностью изменили ее представление о вере. Она несколько раз заходила в разные церкви и ставила свечи.

Симеон этому радовался. «Как я тебя люблю, мамочка», – непрестанно стучало в его маленьком сердечке.

 

– Доброе утро, сынок, – здоровалась Евдокия с Симеоном каждое утро и замирала, прислушиваясь.

– Он все равно тебе не ответит, – смеялся Илья, – хотя я читал про святого, который однажды крикнул из чрева матери.

– Это был Сергий Радонежский. Я тоже читала. – Евдокия погладила значительно выросший живот, и Симеон тут же подсунул под ее руку пяточку. – Хочешь потрогать его ножку, она здесь, – Дуня потянула мужа за руку. – Уже убрал. Ладно, может тебе повезет в другой раз.

– Слушай, Дуня, давай сходим завтра вечером на службу в Преображенский собор, найдем Ивана Андреевича. Я вас познакомлю.

– Давай, – легко согласилась Евдокия.

Симеон от радости засучил ножками.

– Смотри, как сынок радуется! – Илья плотно прижал свои ладони к кожаному покрову, скрывающему малыша,  пытаясь определить – пяточка под рукой или ручка.

 

Зима разгулялась не на шутку. Люди чем-то крепко досадили матушке природе, и она, наслав на город Мороз-красный нос, послала ему вдогонку северный ветер с несметным запасом снега. За два дня город завалило-замело – ни проехать ни пройти.

К вечерней службе народу в соборе собралось не много. Илья сразу заметил ставящего свечи у центральной иконы сухонького подтянутого Ивана Андреевича, все в том же пальто с бобром. Перемена погоды добавила к его наряду лишь широкий, художественно повязанный шарф.

Ребята вместе пришли в храм впервые. Евдокия в шерстяном пуховом сером платке, в длинной пышной юбке и широком, расшитом узорами кардигане, была похожа на настоящую матушку. Илья, которому в последнее время бриться было некогда, обзавелся довольно длинной бородой. Одетый в черный тулуп, он напоминал молодого батюшку.

– С праздником!

– Здравствуйте! – говорили им со всех сторон.

Молодые люди, не понимая, чем вызвано к ним такое внимание со стороны прихожан, быстрым шагом направились к Ивану Андреевичу, который, увидев их, обрадовался несказанно.

– Здравствуйте, Илья Львович, – тихо поздоровался он, лучась морщинками. – А это, как я вижу, супруга ваша Евдокия …

– Николаевна, – догадалась о причине паузы Дуня.

Старичок трижды расцеловался со смутившимся юношей.

– А я ведь ждал вас, мой дорогой. И дождался! Так рад!

«Знает?» – выразительно указал он взглядом на Евдокию. «Нет», – едва заметно покачал головой Илья.

– Пойдемте к лавочке, я вам расскажу, что надо делать. Вы же впервые на службе? Хорошо, что вы пораньше пришли. Это очень хорошо.

Он засеменил к свечной лавке у входных дверей.

– Танечка, это мои друзья, Илья Львович и Евдокия Николаевна, прошу их любить, – обратился Иван Андреевич к пожилой свечнице, которая, увидев его, сразу заулыбалась.

– Очень рада, – она приветливо посмотрела на молодую пару. – Я их сразу заметила. Они же наши церковные? Вас, батюшка, когда рукополагали?

Илья смутился окончательно, а Евдокия заулыбалась. Ей отчего-то стало приятно, что их принимают за своих.

– Татьяна, Илья Львович – художник, а Евдокия Николаевна – учительница музыки. Не смущай молодежь.

– Простите! Простите! – всплеснула руками свечница.

– Бог простит. Дай-ка нам двенадцать самых больших свечей, – Иван Андреевич полез за кошельком. – Кстати, Евдокия непраздная. Нам бы табуреточку, – прошептал он ей на ухо.

– Нет, нет, я заплачу, – схватил его за руку Илья.

– Молодой человек, ведите себя прилично. Вам деньги пригодятся, а мне их девать некуда, – шутливо, но властно старик отвел руку Ильи и рассчитался за свечи. – Идите за мной, молодежь.

Иван Львович помог ребятам написать записки и рассказал о некоторых иконах:

– Это наши чудотворные особо чтимые иконы – «Спас нерукотворный» и «Всех скорбящих Радость». Приложитесь к ним и поклонитесь. Вы, Евдокия Николаевна, кланяйтесь, как можете. А это вот наш целитель Пантелеймон, с частицей мощей. Ему молитесь о здравии душевном и телесном.

– А зачем о душевном? – не поняла Евдокия. – Мы же не душевнобольные.

– Это как посмотреть, милая Евдокия Николаевна. Сейчас душевно здоровых людей почти и нет. Мир всех отравил, всех с пути истинного сбил, всем души перекорежил, от Бога оторвал. Если вы не с Господом, то уже душой не здоровы, – горячо ответил старик. – Теперь идемте к великому князю Александру Невскому и матушке нашей Ксении Петербуржской, потом святому Николаю помолимся.

– А я читала их жития, – обрадовалась Евдокия. – В книге, которую вы нам подарили.

Свечи успели поставить до начала службы. Как только раздался первый возглас, Иван Андреевич занял свое место у солеи. Илья встал за ним, а Евдокия присела на складную табуреточку, принесенную заботливой свечницей.

Илья внимательно вслушивался в слова, произносимые нараспев священником, пытаясь понять их смысл. Крестился и кланялся он вслед за Иваном Андреевичем.

Евдокия больше прислушивалась к пению с клироса, наслаждаясь красотой голосов и распевом. Поглядывая на мужа, она думала: «Илья словно всю жизнь в храм ходил, так у него ловко все получается. И кланяется, и крестится, а лицо такое серьезное, как никогда. Неужели он молится по настоящему?»

«Тебе здесь нравится, сынок?», – она незаметно прикоснулась к животу.

«Если бы ты знала, мамочка, как мне хорошо в храме», – Симеон вытянул ручку и уперся кулачком прямо ей в ладонь. «Надо же, он мне ответил, – улыбнулась Евдокия, – ему хорошо! Надо почаще сюда заходить».

Из собора молодая пара вышла притихшая и умиротворенная. Снегопад закончился, и город стал похож на убеленного сединами старика.

– Может быть, зайдете ко мне, чайку попьем? – предложил Иван Андреевич.

– Спасибо, но уже поздно. Евдокия устала. Ей ведь рожать через месяц, – Илья поправил на жене платок.

– Рожать. Это хорошо, – задумчиво сказал старик. – Надо бы вам исповедаться и причаститься перед родами. Конечно, идеально было бы и обвенчаться.

– Исповедаться я хочу. Я давно об этом думала, а венчаться пока не хочу, – сказала Евдокия, – вот рожу Симеона, приду в форму, надену свадебное платье, тогда другое дело. – Она упрямо выставила вперед подбородок.

Илья хотел было сказать, что он за венчание до рождения сына – ему показалось это очень важным – но, увидев, что жена заупрямилась, понял, что спорить бесполезно. Да и не хотел он спорить с непраздной Евдокией.

– Конечно, конечно, не все сразу, – засуетился Иван Андреевич, чтобы сгладить неловкость ситуации. – Родите малыша, а обвенчаетесь после. Я здесь уже много лет у одного священника исповедуюсь. Я с ним обо всем договорюсь и вам позвоню. Или лучше вы, Илья, позвоните. Вот моя визитная карточка.

– Так вы мне в прошлый раз ее давали, – улыбнулся юноша.

– Не помню ничего! – воскликнул радостно Иван Андреевич, и все рассмеялись.

 

Дата, обведенная Евдокией в календаре, быстро приближалась. Стараниями Ильи студия преобразилась в уютную детскую. На одной стене он нарисовал сказочный лес, на другой – синее море, по которому плыл корабль с надутыми белоснежными парусами, а на потолке, над кроваткой Симеона, среди былых облаков парил маленький ангел.

Иван Андреевич взял под свою опеку непраздную Евдокию, часто навещал ее, балуя отборными фруктами и деликатесами, которые молодой паре были не по карману.

Старый иконописец был вдовцом. Его сын давно жил за границей, о чем старик втайне переживал, но изменить ничего не мог.

– Я, как последний глупец, поддался всеобщему эмиграционному ажиотажу в семидесятые годы и отправил сына к своим друзьям в Америку, – рассказал он однажды за чаепитием Евдокии. – Теперь он получил звездно-полосатое гражданство, женился на американке, они родили троих детишек, и их ничем оттуда не выманить. Одинокая старость – грустная штука. Еще есть силы творить, хочется делиться с родными и близкими людьми накопленным опытом, да и вообще всем, чем тебя одарил Господь. Казалось бы, нам, православным, одиночество не грозит, мы вместе молимся, вместе совершаем евхаристию. Это, конечно, так. К Чаше мы подходим вместе, а после каждый становится сам по себе. Время такое сейчас, даже в церкви каждый сам по себе.

– У меня тоже родители далеко. Отец полярник, а мама врач. Как только я замуж вышла, она сразу к папе на север улетела.

– А у Ильи кем родители служат?

– Папа у него бизнесом занимается, мама – директор в его же фирме. У них, честно говоря, на сына никогда времени не было. И сейчас они на нас внимания не обращают. Живут своей жизнью. Илья, конечно, переживает, но пока ничего не изменить. Может быть, после рождения внука мы станем друг другу ближе? А вы, Иван Андреевич, не грустите, – Евдокия подлила старику кипятка, – теперь мы есть друг у друга. Илья всерьез решил заняться иконописью. Может, и Симеон, когда подрастет, пойдет по его стопам.

– Писать иконы может далеко не каждый. Все иконописцы глубоко верующие люди. Сначала они берут благословение у священника на свой труд, затем некоторое время проводят в посте и молитве, тщательно исповедуются, причащаются, и потом только приступают к работе.

– Наверное, они молятся тому святому, икону которого собираются писать.

– И ему тоже, но в первую очередь Господу, Божьей Матери, Пресвятой Троице. Порой икона не получается с первого раза, приходится откладывать ее в сторону, вновь начинать пост и усиливать молитву. Дунечка, а вы слышали историю человека, который родился без рук и без ног, и стал сначала художником, а потом иконописцем и даже расписал церковь?

– Я о нем песню слышала, – вспомнила Евдокия. – Но я думала, что это выдуманная история.

– Это правда. Его звали Григорий Журавлев.

– Вся его жизнь была подвигом, – задумчиво сказала Евдокия.

– Конечно, – кивнул Иван Андреевич. – Но что бы он смог, если бы рядом с ним не было людей, которые о нем заботились?

– А кто это был?

– Кому нужен ребенок калека? Только родителям. Но у Григория, кроме мамы и бабушки были еще любящие сестра и брат, которые посвятили ему свою жизнь. – Иван Андреевич внимательно посмотрел на Евдокию. – Вот вы бы смогли жить с таким ребенком?

– Я? – удивилась она. – Не знаю. Не уверена. Мне надо подумать. Хотя, о чем тут думать? Это был бы наш ребенок. Я читала, что человеческая жизнь берет начало в момент зачатия. И с момента оплодотворения новое существо является живым, имеющим определенный пол, полностью функциональным и растущим.

– Как вы все по-научному сказали, – удивился Иван Андреевич, – как будто в медицинском институте учитесь, а не в музыкальном.

– Мама всю жизнь против абортов боролась, поэтому про внутриутробное развитие плода я знаю все.

– А мама ваша верующая?

– Сочувствующая, – улыбнулась Евдокия. – Иначе бы и я к вере пришла, а так приходится с нуля все начинать. Кстати, вы обещали нам книжку принести, как к исповеди подготовиться.

– А я помню! Я ждал, когда вы сами вспомните, – Иван Андреевич вышел в прихожую и вернулся с небольшой книгой. – Вы ее внимательно прочитайте, подумайте хорошенько обо всем и еще раз прочтите. А потом Илье передайте. Эту «Подготовку к исповеди» один великий старец написал. Многих людей она на правильный путь вывела.

 

В ближайшее воскресенье Илья с Евдокией пришли в Преображенский собор на свою первую исповедь. Иван Андреевич, ожидая ребят, беседовал о чем-то со свечницей.

– Мои пришли! – старик поспешил им навстречу. – Молодцы, не опоздали. Я батюшку о вас предупредил.

– Мне кажется, что Иван Андреевич волнуется за нас больше, чем мы сами, – шепнула Евдокия мужу.

Взяв его за руку, она удивилась – руки мужа дрожали от волнения.

– Ах ты, трусишка-зайчишка, – погрозила она пальцем Илье, – что у тебя за грехи, что ты так трясешься.

– Дуня, прости, мне не до шуток, – Илья впервые отстранился от жены. – Не обижайся, мне надо немного одному побыть.

Непраздную молодую женщину люди пропустили без очереди. Не ожидавшая этого Евдокия растерялась и принялась рыться в сумке, ища бумажку с исповедью. Та, как назло, не находилась.

– Это она, – указал издали на Евдокию пожилому высокому священнику Иван Андреевич.

– Как ваше имя? – склонился тот к оробевшей женщине.

– Евдокия, – еле слышно ответила она.

– Не бойтесь, я вас не съем, – пошутил отец Михаил, чтобы разрядить обстановку. – Говорите, в чем каетесь?

Младенец Симеон

Младенец Симеон

Евдокия, наконец, нашла свою шпаргалку и, покраснев, начала медленно читать.

– Вы позволите, – батюшка взял листок из ее рук. – Давайте просто поговорим по душам.

Разговор длился около получаса. К счастью для остальных прихожан, на исповедь вышел еще один священник. После разрешительной молитвы Евдокия неловко поцеловала крест и Евангелие и чуть не прошла мимо Ивана Андреевича. На ее место заступил Илья.

– Дунечка, с вами все в порядке? Возьмите платок, – старик обеспокоено заглядывал ей в лицо.

– Все хорошо, все хорошо, – бормотала Евдокия, вытирая слезы, льющиеся без остановки.

– Вы садитесь. Мы вам скамеечку приготовили. А я Илью подожду. Мало ли что.

Свечница с удивлением заметила, что Иван Андреевич впервые во время службы не стоит на своем привычном месте. Было видно, что он очень переживает за молодую пару.

Илью больше всего терзало, что он не сказал жене про результаты анализа.

– Правильно я поступил или нет? – сразу спросил он священника.

Тот задумался. Было заметно, что он молится. Перекрестившись на икону Спасителя, отец Михаил сказал:

– Наверное, надо было сказать. Но теперь, как я понял, ваша супруга вот-вот родит, поэтому не стоит ей говорить правду. А вдруг, по милости Божьей, ребеночек будет здоровым? Если же нет, то помоги вам Господи и Божья Матерь нести этот крест до конца. При первой возможности младенца надо будет покрестить. Больше жену не обманывайте. В чем еще каетесь?

Когда батюшка отпустил ему грехи, Илье показалось, что от радости он может взлететь под самый купол. В этот момент все запели «Верую», и Илья почувствовал единение с каждым человеком в храме, больше того, на мгновенье он ощутил близость самого Господа!

После службы Иван Андреевич поздравил молодых людей с первым причастием и пригласил на праздничный обед во французский ресторан, расположенный неподалеку от собора.

Но отведать заморских блюд никому не удалось. У Евдокии начались схватки. Поймав машину, Илья повез жену в роддом, где у них была договоренность со знакомой акушеркой, Клавдией Петровной.

 

– Симеон! Симеон! Просыпайся. Тебе пора, – Ангел разбудил сладко спящего младенца.

– Уже? А мне не будет больно?

– Рождение всегда связано с болью. Но не бойся, ты мгновенно ее забудешь.

– Я тебя больше не увижу?

– Конечно, увидишь, – улыбнулся Ангел, – я буду рядом с тобой все время.

Приготовься… Вперед!

 

– Дышите, мамаша, глубже… Потужьтесь еще разок… А вот и наш мальчик! Смотрите, какой красавец! А глазки-то какие раскосые! А волосики-то какие черные и густые! А ушки какие лопоухие! Ну, держите, мамаша, ваше сокровище. – Клавдия Петровна положила Евдокии на живот крохотное пищащее существо. – Сейчас я пуповину перережу, оботру его и можно тихоню к груди прикладывать. Вы ему имя-то придумали? – тараторила акушерка, стараясь не выдать беспокойства – обычно новорожденные заходились от крика, а этот, крикнув, почему-то замолчал. К тому же у него был явный гипотонус ножек.

– Его зовут Симеон! – ответила Евдокия. – Здравствуй, сыночек. Я с тобой, – прошептала она, боясь пошевелиться.

– Имячко-то какое редкое, – Клавдия Петровна ловко обмывала малыша, внимательно его осматривая, – не иначе, как в честь Симеона столпника назвали? Хотя, что это я? Ведь через три дня праздник Симеона Богоприимца! Понятно, кто у вашего сынка заступником будет! Ну, держи, Евдокиюшка, свое чадушко!

Дуня неловко приложила сына к груди.

– Ай, какой молодец-удалец, – залюбовалась акушерка на прекрасную картину.

Симеон, вяло пососав, сомкнул глазки и уснул.

Когда сына унесли, Евдокия перешла в отдельную палату – подарок Ивана Андреевича, который оплатил и роды, и комфортное пребывание.

Не успела она дойти до палаты, как раздался звонок Ильи:

– Солнышко мое! Поздравляю! – кричал он в трубку, – я тут, внизу, но меня к тебе не пускают. Как там наш сынок?

– Илюша, любимый. Все хорошо. Я тебе позже перезвоню. Устала очень.

– Хоть к окну подойди.

 

Посмотрев в окно, Дуня увидела Илью с плакатом, приколоченным на лопату для уборки снега. «Я вас очень люблю и жду!» – было написано на нем аршинными красными буквами. Евдокия уснула с улыбкой на губах.

Через пару часов ее разбудил громкий голос главного врача отделения.

– Евдокия Николаевна, – просыпайтесь. – У нас для вас новость и, кажется, не совсем приятная.

– Что случилось? Что-то сыном? – Дуня резко села и с ужасом уставилась на врача.

За его спиной стояла медсестра. В палате запахло валерьянкой.

– Да вы так не пугайтесь. Сынок ваш жив. Только надо сделать один анализ. Кстати, вы перинатальную диагностику делали?

– Вроде, делала. – Евдокия наморщила лоб, – точно делала вместе с другими анализами, когда с гриппом в больнице лежала. Все анализы были хорошие.

– Вполне возможно. Результаты этой диагностики не всегда точны. Теперь анализ на кариотип надо сделать ребенку.

– А что случилось, доктор?

– Похоже, что у вашего малыша синдром Дауна.

Евдокия помертвела.

– Что? – пересохшими губами переспросила она.

– Трисомия. Одна лишняя хромосома.

– А почему вы так думаете? – Евдокия резко побледнела.

Медсестра подала ей мензурку с успокоительным.

– Видите ли, Евдокия Николаевна, я более тридцати лет работаю с новорожденными и могу по внешним признакам различать некоторые отклонения у детей. Больное сердечко, плохую работу почек, малокровие и трисомию. Детишки с этим заболеванием, как правило, слабенькие, у них нет сил на крики и плач, у них монголоидные личики.

– Доктор, – ожила Евдокия, – так у моего мужа тоже монголоидный разрез глаз, а Симеон не слабенький – он сразу грудь взял! Вы точно ошибаетесь!

– Хорошо, если так. Но анализ надо сделать, – врач собрался уходить.

– Доктор, а можно Симеон вместе со мной будет лежать? Здесь и кроватка есть, – умоляющим голосом попросила молодая женщина.

– Сначала мы его полностью обследуем, а там видно будет. А кормить его вам будут приносить. Если диагноз подтвердится, то вы сможете оставить ребенка в больнице, – заведующий стремительно вышел из палаты.

– И не реви, а то молоко пропадет, – сказала медсестра, выходя вслед за ним.

Евдокия сквозь слезы смотрела в окно на заснеженный двор, стараясь собраться с мыслями. Ее палата находилась на последнем пятом этаже роддома, и люди внизу казались ей темными фигурками, вырезанными из бумаги. Кто-то спешил в здание, кто-то, наоборот, торопился прочь по широкой тропе, обрамленной серыми сугробами. Несколько мужчин и женщин шли с букетами – встречать новорожденных. Большая веселая компания с розовым атласным кульком в центре фотографировалась на серых бетонных ступенях. Вскоре люди расселись по машинам, которые покорно ждали их у обочин, и, зачем-то погудев, уехали.

«Сейчас все время гудят: свадьба – это еще понятно, футбольная команда победила – тоже, пробки на дорогах – нервы сдают, вот и жмут на гудки. А зачем у больницы гудеть? Ведь многие отдыхают. Малыши спят. О чем я думаю, – спохватилась она. – Надо решить – говорить Илье про новый анализ или подождать? А если диагноз подтвердится? Как я ему скажу, что наш ребенок – даун? Надо посоветоваться с Иваном Андреевичем!» – женщина бросилась искать мобильник.

Номер старика не отвечал. Не находя себе места, Евдокия пошла в коридор, но в дверях столкнулась с акушеркой. Та, мягко обняв ее за плечи, прижала к себе.

– Куда собралась, доченька? Давай-ка, посидим, поговорим по душам.

Евдокия покорно вернулась и, тяжело осев на диванчик рядом с акушеркой, не выдержала и зарыдала.

Клавдия Петровна прижала ее голову к груди и гладила, пока она не успокоилась. Протянув пакетик с салфетками, она сказала:

– Выплакалась, теперь легче будет. Больше не реви. Молоко пропадет. А нашему Симеону оно необходимо. И молоко и, вообще, вся ты. Анализ ты, конечно, сделай, но я и без анализа тебе скажу, что младенец твой необычный, он – солнечный ребенок.

Евдокия вскинула на женщину глаза, полные удивления.

– Так детишек даунов называют, потому что от них радости столько же, как от солнышка. У дочки моей третий малыш, Петюня, даун родился. Так он у них в семье самый любимый, потому что самый добрый и радостный. Представляешь, два моих здоровых внучка, им десять и двенадцать, говорят: «Мама, ты следующего тоже дауна роди». Во как! Петюне сейчас пять лет, так он и рисует не хуже сверстников, и говорит неплохо. И самое главное, изо всех сил старается всему научиться и всем хочет помочь. У него вся семья любви и трудолюбию учится. Знаешь, Евдокия, сейчас среди здоровых-то детей таких не найти. А в последние годы даунов все больше и больше рождается. Наверное, это не просто так. И если раньше, как правило, трисомия была у детей, которых рожали люди после сорока, то теперь у молодых встречается все чаще. Так что ты не бойся ничего. Знай, что Бог тебя личным солнышком одарил. Да, для этих детишек очень важно, чтобы мамочка всегда рядом с ними была. Моя дочка маленького Петюню в кенгурушке носила, пока он ходить не начал. Им важно материнское тепло чувствовать. А кому не важно? –  Клавдия Петровна вздохнула. – Сейчас матери свои обязанности совсем позабыли. Наслушались заморских врачей, начитались глупостей. Все фигуру блюдут, чтобы мужу не разонравиться. Грудью младенцев не кормят, кашку ленятся варить, все из каких-то пестрых банок детей потчуют. А там любая еда с консервантами. Что на банке бы не написали – обман. А потом все удивляются – откуда у детей аллергия или астма? А кто грудь перетягивал, чтобы молоко перегорело? Вот так.

– Клавдия Петровна, спасибо вам за этот разговор, за поддержку. Только вот как мне Илье сказать?

– Правду скажи, как есть. Ведь это и его ребенок тоже, – полная акушерка с трудом поднялась с низкого диванчика. – Хотя я в твоем Илье уверена на все сто. Не из таких он, чтобы от больного ребенка отказаться. Дунечка, мне идти надо.

– Клавдия Петровна, мне тут Иван Андреевич пакет с фруктами прислал, возьмите хоть что-нибудь.

Евдокия бросилась к огромному пакету, но акушерка уже ушла.

Вскоре Симеона принесли кормить. Наконец Евдокия смогла внимательно рассмотреть своего малыша: немного желтоватое лицо, раскосые голубые глазки, родимчик под темной шерсткой смешно торчащих во все стороны волос. Крохотные розовые, словно кукольные, пальчики на ручках. С виду совершенно здоровый малыш. Только молчаливый.

Немного поев, Симеон уснул. Евдокия положила его поперек кровати и, встав на колени рядом, заплакала.

– А ты почему на коленках? – в палату вошла медсестра средних лет.

Евдокия поднялась, вытирая слезы.

– Ты почему плачешь? Решила от ребенка отказаться? – женщина заглянула ей в глаза. – При мне двое отказались. У одной тоже дауненок был, а у второй девочка совсем расслабленная, у нее косточки не сформировались. Не представляю, как они сейчас живут, зная, что их детки где-то мучаются.

– Я не хочу отказываться от сына, – Евдокия прижала к груди кулек со спящим малышом.

– И правильно! И не надо! – обрадовалась сестричка. – Я тебе вот что скажу. Здоровых детей в наше время рождается все меньше. Детишек со всякими пороками и отклонениями полно. Бывают тяжелейшие родовые травмы, но даже здоровый младенец не застрахован, скажем, от менингита, осложнений от прививок или от сотни других заболеваний.

– А что, прививки делать опасно? Их же всем делают.

– Прививки – это отдельная тема. По моему, их лучше не делать. Но я не о том тебе говорю. На каждого может в любой момент свалиться кирпич, или он под машину попадет и станет инвалидом. Нам не дано знать, сколько проживет тот или иной ребенок, что ждет его в будущем. Наше материнское дело любить его всем сердцем. А любовь матери все победить может. Да и не в этом дело. Можно быть больным и счастливым, а можно – здоровым и несчастным.

Медсестра унесла сладко спящего Симеона, а Евдокия снова застыла у окна. «Как сказать Илье?» – билось у нее в сердце.

На следующий день к ней в палату каким-то чудом прорвался Иван Андреевич. Он по-хозяйски расставил у изголовья кровати иконы, поставил тюльпаны в вазу, вымыл свежие фрукты, распечатал комплект детского белья и, наконец, усевшись на диван, сказал, с любовью глядя на глотающую слезы Евдокию:

– Дунечка, я переговорил с врачом и все знаю. Не плачьте.

–  Иван Андреевич, я уже смирилась с тем, что Симеон даун. Но не знаю, как  об этом сказать Илье и нашим родителям.

– Помолиться и сказать. Вы ни в чем не виноваты. Ничего плохого вы не сделали. Перед Богом все равны. Детки с синдромом Дауна – такие же дети. У Господа ошибок не бывает. А с Ильей я сам поговорю. Вы, главное, не волнуйтесь, а то молоко пропадет.

– Что вы все о молоке беспокоитесь? – сквозь слезы улыбнулась Дуня, – как будто я коровушка.

– А вы и есть ревушка-коровушка, – у Ивана Андреевича полегчало на душе. – Я в нескольких монастырях сорокоусты заказал о здравии вашем и Симеона. У всего прихода молитв попросил, у всех знакомых батюшек. А их у меня знаете сколько – пол страны. Главное, на волю Божью уповать, а уж Господь все к лучшему управит. А самое главное, чтобы родители за дитя молились. Я вам молитвослов за деток у иконок положил. Вы после почитайте, хорошо?

Евдокия кивнула. От слов Ивана Андреевича у нее появилась уверенность, что все будет хорошо, что Господь им поможет, и они с Ильей справятся со всеми трудностями. Что они смогут полюбить Симеона, и ему с ними будет хорошо, что у них будет настоящая крепкая семья.

– Евдокия Николаевна, мне пора. Кстати, я нашел общих знакомых с вашим врачом, так что мы с Ильей теперь будем в курсе всех событий. Выпишут вас, к сожалению, не скоро. Но навещать вас мы будем по очереди. Если вы, конечно, позволите.

– Позволю! Позволю! – обрадовалась Дуня.

Выйдя из роддома, старик сразу позвонил Илье и договорился, что приедет к нему.

– Все-таки это правда, – юноша до крови прикусил губу. – Бедная Дуня! Представляю, как ей тяжело.

– А вы знаете, молодой человек, что любить всегда тяжело? Если ты, конечно, по-настоящему любишь. Любовь – это жертва. Если человек ничем не жертвует ради другого – значит, не любит. Муж и жена жертвуют ради семьи своими амбициями, интересами, привычным времяпрепровождением. Мать отдает ребенку себя всю. Она не спит по ночам, тратит на него свои нервы и здоровье. Также поступает и хороший отец. Если любишь, то нет разницы – делаешь ты все это ради больного человека или ради здорового.

– Но все родители сегодня хотят видеть своих детей здоровыми, успешными, процветающими, – вздохнул Илья.

– Если ты будешь любить Бога и ближнего, то все блага приложатся. А если будешь жить во имя свое, то отнимется все, что имеется. Об этом написано в Евангелии.

– А что, по-вашему, истинное счастье?

– Быть там, где Господь. Это и просто, и сложно одновременно.

Проводив Ивана Андреевича, Илья долго о чем-то думал, потом перекрестился и решительно набрал номер отца.

– Сын, здравствуй, говори быстрее, я в Москве на переговорах. Евдокия родила? Как она себя чувствует? Как наш внучок? Настоящий богатырь, наверное. Я ему такой вездеход купил, закачаешься! Сам бы ездил!

– Папа, у Симеона синдром Дауна, – как можно спокойнее произнес Илья и зажмурился.

– Что ты сказал? Даун? Мой внук даун? Бред какой-то! Этого не может быть!

Было слышно, как отец вышел из зала переговоров, громко хлопнув дверью.

– Вы куда раньше смотрели? – зашипел он злобно, – почему сразу анализ не сделали. Его сейчас всем делают! Зачем вам ребенок урод? Инвалид! Что с ним теперь делать?

– Папа, успокойся, мы с Евдокией все решили. Это наш ребенок, и мы будем его любить и растить. Я про даунов много читал. Они очень добрые, ласковые, обучаемые. Они работать могут, когда вырастут.

– Что?! – рявкнул отец. – Ты о чем мне говоришь? Нам с матерью внук даун не нужен. Я скоро вернусь и будем эту проблему решать. Определим его в спецучреждение, наймем сиделку. А вы рожайте нам здорового внука или внучку. Понял меня? – голос отца стал спокойнее.

– Папа, мы никуда Симеона не отдадим. Это наш ребенок, и он ни в чем не виноват!

Отец бросил трубку.

 

Через неделю, в солнечный морозный день, Клавдия Петровна провожала Евдокию со сладко спящим в голубом конверте Симеоном до уличных дверей, за которыми томился Иван Андреевич с огромным букетом роз.

– Прощай, Евдокия! Сына береги! – акушерка расцеловала молодую мать, – все у вас будет хорошо. Помоги вам Господь!

Она придержала дверь, выпуская Дуню, которая тут же попала в объятья Ивана Андреевича.

– А где же Илья? – она растерянно оглянулась по сторонам.

– Это случайно не ваш принц на белом коне? – старик указал на приближающийся белый запорожец, украшенный голубыми воздушными шарами.

Евдокия рассмеялась.

– Сейчас будем фотографироваться, – выскочил из машины Илья, открывая камеру.

– Дайте мне фотоаппарат и вставайте вместе. Евдокия, передайте Симеона отцу, а сами берите букет, – скомандовал Иван Андреевич. – Раз, два, три, снимаю!

Это был первый снимок в детском альбоме Симеона. На следующем Иван Андреевич крепко прижимал к себе месячного крестника.

Симеон пошел в два года.

В три он начал не только говорить, но и читать по слогам.

Ему было семь лет, когда его рисунок на международном детском конкурсе «Мир вокруг меня» был признан одним из лучших.

 

 

Читайте также:

Родительское собрание

Королева объедков

Имя Тебе Любовь

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Актер с синдромом Дауна выступил на открытии Всемирного фестиваля молодежи

"Этот фестиваль, всего его участники, каждый наш поступок, каждый результат - это и есть пробуждение"

Индийский доктор, который может уменьшить голову

Дети с гидроцефалией лежат в домах ребенка и ждут смерти, но у них есть шанс

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: