Помощь? Спасение? Узаконенная эвтаназия?

|
Российский парламент в третьем (окончательном) чтении принял закон, позволяющий медикам оспаривать в суде опекунские запреты на лечение несовершеннолетних или недееспособных людей в течение 1-5 дней.

Депутаты считают, что он позволит сохранить жизнь тяжелым пациентам и защитить их от близких-сектантов — противников переливания крови — и ВИЧ-диссидентов, отрицающих антиретровирусную терапию для инфицированных детей.

При этом закон критикуют семьи паллиативных пациентов. По их мнению, он скорее создаст новые риски и угрозы для неизлечимых больных, чем даст кому-то шансы на спасение. И, кстати, паллиативных пациентов в нашей стране значительно больше, чем сектантов и ВИЧ-диссидентов.

«Правмир» выслушал все «за» и «против».

Мы хотели начать публикацию с комментария одного из авторов ФЗ «О внесении изменений в Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации», депутата от «Единой России» Салии Мурзабаевой, но побеседовать с ней, к сожалению, не получилось. О мнении парламентария придется судить по официальному релизу. Цитируем:

«Согласно документу, пациент либо его законный представитель имеют право на отказ от медицинского вмешательства. Если законный представитель несовершеннолетнего либо недееспособного лица отказывается от медицинского вмешательства, когда опекаемый находится в опасном для жизни состоянии, медики в целях защиты интересов пациента имеют право оспорить такое решение. Рассмотрение заявлений будет проходить в срок, не превышающий пяти дней с момента поступления заявления в суд (от авт.: ранее было два месяца), а по ходатайству медицинской организации — в день подачи. По закону, разбирательство проходит при участии прокурора и представителя органа опеки и попечительства. Решение суда должно быть изготовлено в полном объеме и оглашено в день разбирательства. Суд может обратить решение к немедленному исполнению».

Что это? О чём это? Чтобы было понятнее, расскажем две истории…

Осенью прошлого года в поселке Хмельники Ярославской области скончался 5-месячный малыш. Утром у него поднялась температура, мама вызвала врача. Доктор настаивал на госпитализации, родители мальчика категорически отказались. Письменно. Через день ребенок умер. На оспаривание отказа и суд времени не было. На служебную проверку и разбирательства с врачами время нашлось…

Опять-таки осенью прошлого года в Московской области скончался шестимесячный малыш. У него была спинально-мышечная атрофия первого типа. Полтора месяца ребенок лежал в реанимации, ненадолго попал домой, откуда его снова увезли в больницу. Перестали работать легкие, но врачи подключили кроху к аппарату ИВЛ, несмотря на то, что мать просила не продлевать мучения сына.

Истории разные. Но обе они попадают в формат нового думского закона, о котором наши спикеры говорят следующее…

Василий Штабницкий

Василий Штабницкий

«Что меня настораживает?»

Врач-пульмонолог, эксперт фонда «Живи сейчас», кандидат медицинских наук Василий Штабницкий:

— С одной стороны, закон актуален, и в чем-то он полезен. Действительно, есть ситуации, когда родители недееспособных пациентов отказываются от лечения, различных процедур и вмешательств, тем самым создавая угрозу для жизни ребенка. Отказываются из-за незнания, непонимания или заблуждений. И данный закон, когда есть реальная опасность, способен защитить интересы ребенка. Здесь несколько примеров можно привести.

В начале 2000-х годов в Москве произошел такой случай: в столичную больницу с отравлением уксусом поступил ребенок, ему была показана госпитализация в токсикологическое отделение для проведения неотложных мероприятий, фактически для спасения жизни. Мама категорически отказывалась, врач настаивал, неоднократно объяснял, почему ребенка надо госпитализировать. Однако мама написала отказ, забрала ребенка домой. И там он умер. Потом было судебное разбирательство, врача еще и обвинили.
Бывают ситуации, когда «Свидетели Иеговы» отказываются от переливания крови по жизненным показаниям, что тоже создает угрозу жизни ребенка. Бывает, что по решению родителей дети не получают лечение от ВИЧ-инфекции.

Но у закона есть и другая сторона, которая меня настораживает. Дело в том, что в некоторых ситуациях оказание медицинской помощи — реанимационных мероприятий — может быть нецелесообразно. Когда, допустим, состояние ребенка является следствием неизлечимых заболеваний, и проведение реанимационных мероприятий, искусственной вентиляции легких не решает проблему, ребенок не излечивается, реанимация лишь на какое-то время продляет его жизнь. В таком случае родители имеют полное право отказаться от реанимации, и большинство семей тяжелых пациентов во всем мире (80-90%) отказываются от ИВЛ. Родители говорят: «Мы приняли решение не реанимировать ребенка, если у него остановится дыхание».

В трактовке нового закона получается, что и это — прямая угроза жизни ребенка, а, значит, решение родителей можно оспорить и провести реанимацию — подключить ребенка к искусственной вентиляции легких против воли опекунов. В этом опасность закона.

С одной стороны, он делает благое дело, с другой — уменьшает возможность выбора альтернативных способов оказания помощи ребенку, просто ориентируясь на некую целесообразность и на то, что «врачам клиники виднее, как правильно лечить пациента». Вот в чём минус. В законе не разделяются такие случаи. Нет детальной трактовки, все «причесывается» под одну гребенку.

Евгений Глаголев

Евгений Глаголев

«Медик скорее испугается ответственности»

Исполнительный директор Ассоциации хосписной помощи Евгений Глаголев:

— Официально говорят, что за данной инициативой стоят конфликты из-за отказа на лечение представителей сект, запрещающих переливание крови, или ВИЧ-диссидентов. Сокращение времени рассмотрения судом — безусловно положительный момент, и я подозреваю, что это увеличит количество обращений медиков и организаций в суд.

Но вместе с сектантами под раздачу потенциально попадают тысячи семей с неизлечимо больными детьми и взрослыми.

Предположим, ребенок с неизлечимым генетическим заболеванием попадает в больницу с пневмонией, где его от неё и будут лечить. И если понадобится, ребенка подключат к аппарату ИВЛ, и при этом согласия родителей или законных представителей никто спрашивать не будет. Я сам это проходил, знаю. На моё несогласие я получал стандартные ответы медиков: «Не можем не спасать, это наша обязанность, нельзя оставлять человека без помощи, в конце концов, эвтаназия у нас запрещена и вообще, это же дети и преступление — не делать всё возможное для их спасения». Но в результате таких действий дети и взрослые оказываются прикованными к аппаратам ИВЛ на долгие годы, а их семьи погружаются в жизнь, наполненную болью и страданиями. Это стандартный набор заблуждений, основывающийся на двух китах: непринятии смерти и неизлечимости заболевания. А также на несовершенстве законодательства.

Если с первой проблемой справиться можно только со временем, путем воспитания общества, то со второй можно справиться уже сейчас. 323-й Федеральный закон устанавливает ответственность за неоказание помощи и он же (часть 7 статьи 66) говорит о том, что реанимационные мероприятия не проводятся при состоянии клинической смерти (остановке жизненно важных функций организма человека — кровообращения и дыхания — потенциально обратимого характера на фоне отсутствия признаков смерти мозга) на фоне прогрессирования достоверно установленных неизлечимых заболеваний или неизлечимых последствий острой травмы, несовместимых с жизнью. Проблема в том, что у нас нет списка неизлечимых заболеваний, и медик скорее испугается ответственности или будет думать, что лечит неизлечимо больного от сопутствующего заболевания, чем будет додумывать, а спасать ли человека прямо сейчас или не спасать. Очень хочется обратить внимание наших законодателей на этот момент.

Ольга Демичева. Фото Наталья Скальская med-info.ru

Ольга Демичева. Фото Наталья Скальская med-info.ru

«Надо дать врачам возможность действовать только в интересах больного»

Врач-эндокринолог московского Центра паллиативной медицины Ольга Демичева:

— Речь идет о том, что целесообразность действий медицинского персонала для пациента становится приоритетной по сравнению с выбором лиц, которые имеют право принимать решения за пациента (если этот пациент ребенок или недееспособный больной) и при этом часто не ведают, что творят в силу того, что сами не являются медицинскими работниками, специалистами. Мнение последних часто субъективно.

Какие я вижу плюсы в законе? Вообще, когда специалист, несущий ответственность за больного, принимает решение, даже идущее вразрез с решением опекунов, он, разумеется, действует в интересах пациента и только него. Не всегда, к сожалению, у врачей есть достаточное количество времени на размеренную, обстоятельную беседу с родственниками пациента, на разъяснение своих действий.

Давайте проведем несколько водоразделов между разными состояниями, которые просматриваются в законе.

То, что очевидно для всех… Это те дети или недееспособные больные, которые находятся в остром состоянии и нуждаются в хирургическом вмешательстве или переливании крови. Таким действиям препятствуют родители — члены каких-то сект или даже антипрививочники. Я знаю, что во многих цивилизованных странах родителей только ставят в известность, что прививка сделана, а у нас почему-то прививку приравняли к медицинским манипуляциям и считается, что без согласия родителей ребенок привит быть не может. Хотя родитель определить медицинские показания и противопоказания, если он далек от медицинских знаний и еще имеет предубеждения, не в состоянии. Так вот те меры, которые делаются в отношении пациентов, будут разумнее и адекватнее проводиться, если врачам не будут связывать руки.

А теперь давайте поговорим о пациентах терминальных, пациентах крайне тяжелых, которые погибают у нас. Это паллиативные больные. У нас часто в силу того, что в мире нет абсолютного термина, определяющего паллиативного больного, сталкиваются совершенно полярные точки зрения: агрессивные попытки помочь неизлечимо больному человеку, когда проводится множество манипуляций, мероприятий, нередко тяжелых и неприятных для пациента, ради продления его жизни, и другой подход, далекий от медицинского — находиться рядом с человеком, всячески его поддерживать, но не оказывать медпомощь. И здесь можно наступить на большие грабли. Даже страдая неизлечимым заболеванием, человек может при правильных, разумных и грамотных действиях персонала какое-то время (а иногда и долгое) жить. Раньше пациенты с некоторыми пороками сердца были обречены и умирали, сейчас они успешно оперируются и живут.

Современные вмешательства, пусть не радикальные — паллиативные, продлевают жизнь. Например, есть опухоль кишечника, пациент умрет в ближайшие часы или дни от кишечной непроходимости, но вмешивается паллиативная хирургия, продлевающая пациенту жизнь на месяцы или годы.

Надо это делать или не надо? По-моему, ответ однозначен.

Иногда кроткий подход «все равно безнадежно болен, а зачем?» начинает доминировать, родственники говорят: «Ах, не мучайте его, зачем это нужно?». Но речь идет о человеческой личности. Каждый случай уникален. Каждый случай должен взвешиваться.

Я не сторонник агрессивной медицины, которая действует так, будто человеку предстоит жить вечно, но сторонник взвешенных решений в отношении каждого пациента. Если можем помочь больному, мы должны сделать всё. И нельзя останавливаться там, где помочь еще можно, лишь потому что кто-то решил, что не надо мучать больного.

Умирает ребенок на руках матери. Врачи провели реанимационные мероприятия, и ребенок прожил еще несколько месяцев. В сознании и в состоянии осязать и видеть маму, а мама в состоянии осязать и видеть ребенка. Хорошо это или плохо?..

Мы не боги, чтобы распоряжаться человеческой жизнью, но мы врачи и можем сделать многое, чтобы жизнь стала качественнее. Вопрос целесообразности действий надо доверить специалистам, надо дать возможность врачам действовать только в интересах больного. Не в своих.

Майя Сонина. Фото bf-kislorod.ru

Майя Сонина. Фото bf-kislorod.ru

«А мы тут делаем вид, что защищаем права пациентов»

Руководитель Благотворительного фонда помощи больным муковисцидозом «Кислород» Майя Сонина:

— Есть такие пациенты, которых абсолютно нецелесообразно терзать реанимационными мероприятиями. То есть в их случае это действительно мучения и издевательство, людям просто не дают уйти. Такой пациент находится в стационаре, и любой врач обязан производить реанимационные мероприятия, по-моему, в течение 40 минут. Не важно гарантированно он умирает или нет. Это просто за пределами, а тут еще идет какая-то якобы защита в интересах недееспособного пациента. Очевидно, что человеку могут просто не дать спокойно умереть.

Вопрос: что называть лечением? Например, лечением наших пациентов с тяжелой дыхательной недостаточностью. Очень часто врачи не в центральных клиниках, а по месту жительства, в провинции, предпочитают при дыхательной недостаточности сажать пациентов на ИВЛ — на вентиляцию легких с соответствующей загрузкой. Это такая узаконенная эвтаназия, только врачи об этом не думают, они хотят облегчить себе задачу. Не возиться, а просто тупо его загрузить, и человек уходящий он не раздышится сам. Вот у нас такие пациенты есть. И они погибают. Тогда как будь рядом соответствующая медицинская техника — не инвазивная вентиляция легких, когда не нужно делать интубацию и не нужно грузить человека, он останется в сознании и постарается дышать сам. То есть его можно протянуть достаточно долго. И дотянуть до трансплантации легких. Его загружают и убивают, а у него могли быть перспективы. Вот это вот считается лечением. Оно прописано в стандартах: такая-то сатурация кислорода, сажаем быстренько на трубу, потому что так проще.

Врачи не хотят иметь неприятности, они задавлены отчетами и прочим.

Вытащить таких пациентов в Москву — большая редкость. Не всегда близкие успевают. Представим, что это ребенок до 14 лет и за него решают. У него тяжелая дыхательная недостаточность. Родители наотрез отказываются сажать ребенка на трубу и хотят везти его в профильный центр, и профильные врачи из Москвы кричат: «Ни в коем случае не сажайте на трубу, это его убьет». Местные врачи подают в суд. Что тут называть лечением? Скорее это убийство, эвтаназия.

Все эти новые законопроекты, которые Госдума подписывает, они в ужас нас ввергают: что будет? Всегда боимся. Сначала надо было решить проблему со статусом паллиативного пациента, прописать, когда он может отказаться от реанимационных мероприятий. Нет же никаких разграничений в стандартах. С этим бы сначала разобрались. У одного человека при той же дыхательной недостаточности может быть показана ИВЛ, а другого она убьет. Вообще не разбираются. А мы тут делаем вид, что защищаем права пациентов.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
В Бельгии впервые подвергли эвтаназии ребенка

У пациента была последняя стадия смертельного заболевания

Призер Паралимпиады передумала делать эвтаназию

Когда время придет — и плохих дней станет больше, чем хороших, мои документы об эвтаназии будут…

Российский омбудсмен назвала эвтаназию гуманной мерой

«Просто как человек я бы поддержала идею предоставления такого права»