«Зачем
Фото: Сергей Щедрин
Фото: Сергей Щедрин
В прошлом январе мне было откровенно паршиво. Мы с мужем подавали заявление на развод, я уже несколько месяцев жила одна, снимала комнату на окраине Москвы и пыталась понять, что делать дальше, какой от меня толк, в чем смысл и вот это вот все. Единственное, что заставляло вставать по утрам, — работа на «Правмире». Тогда я писала очень много драм. Не специально — так получалось.

«Очень тяжелый текст. Спасибо»

И вот неожиданно мне задают вопрос, дабы мое скромное мироздание окончательно рухнуло: «Зачем ты своими статьями тиражируешь боль?»

Ничего себе новости… Почему я не задумывалась об этом раньше?

Но долго размышлять не пришлось, потому что новогодние каникулы, как и все хорошее, однажды заканчиваются.

Началась работа, впереди были новые темы и сложные тексты.

Вскоре я уже договаривалась на интервью со священником Антонием Смирновым, у которого полгода назад умер сын. Ну что, снова пойду тиражировать боль?

В тот день было очень холодно. Мы с Сережей Щедриным, нашим фотографом, стояли на морозе около храма где-то полчаса. Отец Антоний прибежал из «Шоколадницы», извинялся — пил кофе, хотел взбодриться, потому что поздно привез дочку с реабилитации. Нам он тоже принес кофе и ромовые бабы.

У отца Антония и матушки Ольги была двойня, Лука и Аня. Дети родились недоношенными и могли не выжить — весили по 950 граммов. Отец Антоний крестил их прямо в кувезах водой из-под крана. В свитере и джинсах. Епитрахиль в спешке нашли в храме при роддоме.

Двойняшки выкарабкались, у них диагностировали тетрапарез — тяжелую форму ДЦП. Лука умер через шесть лет. Все называли его Лучиком. 

Священник Антоний Смирнов. Фото: Сергей Щедрин

Материал прочитали 270 тысяч человек. Это мы что, растиражировали боль? Да, конечно.

В соцсетях многие люди благодарили — особенно те, чьи дети тоже умерли. Оказывается, растиражированная боль может быть поддержкой. Еще более странно видеть такие комментарии: «Очень тяжелый текст. Спасибо». Оказывается, читать о боли идут гораздо охотнее, чем о радости.

Как-то мне попалось интервью Валерии Гай Германики с отцом Павлом Великановым. Она спросила, почему всем интересно смотреть на лица людей, у которых случилась драма, а не какое-то классное событие. И отец Павел, потерявший жену, сказал удивительную вещь:

— А потому что это прикосновение к настоящему. Смерть входит в жизнь, как прикосновение к тому, над чем ты не имеешь никакой власти. И она ставит тебя перед фактом жизни во всей своей полноте.

«Прикосновение к настоящему» — очень точно, на мой взгляд. Так я теперь себе объясняю, зачем тиражировать боль.

«Небо отнять невозможно»

За то время, пока работаю на «Правмире», два моих героя умерли.

Еще раз вернусь к началу прошлого года. Очень хорошо помню, как проснулась второго января и, едва открыв глаза, по привычке полезла в «Инстаграм»: елки, игрушки, бокалы, елки, игрушки, бокалы… рука с катетером?

Пост Валерии Шевченко, мамы десятилетнего Роберта — это мальчик, о котором я писала на «Правмире», когда только пришла работать.

Восемь лет Роберт боролся с астроцитомой — опухолью головного мозга. Почти всю жизнь он провел в хосписе. В конце декабря Роберта не стало, а Валерия от стресса попала в больницу. «У меня было пятеро детей. И как больно теперь говорить, что я мама четверых», — прочитала я в том посте под фотографией руки с катетером.

Часто спрашиваю у героев, что они почувствовали «в тот момент, когда…» — когда узнали о диагнозе, потере близкого или еще о чем-то, после чего жизнь уже никогда не станет прежней. И вот теперь я спросила об этом у себя.

Что я почувствовала, узнав, что Роберт умер?

Это не мой брат или сын, это не родственник моих знакомых. Просто мальчик, с мамой которого я проговорила полтора часа в кафе на Большой Татарской. Мама плакала, слезы падали прямо в чашку кофе. «Вот смотрите, покупаешь кофе, да? — рассказывала Валерия. — Он стоит 99 рублей. Каждый раз ты платишь и сама себе говоришь: “Ты ведь могла эти деньги отдать соседке по палате Варе, потому что ей на еду не хватает”».

Я чувствовала что-то очень странное. Нет, мне не было больно — давайте честно, это действительно не мой близкий человек. Но я совершенно точно поняла, что Роберт останется со мной. Это значит, что, когда я буду работать, гулять по парку, кататься на коньках, играть на пианино и просто жить, в моей голове иногда будет всплывать имя «Роберт». Мальчик, который жил в хосписе.

В марте не стало священника Вячеслава Перевезенцева — тоже онкология. В тот день, как обычно, я писала какую-то статью. Пришло уведомление из рабочего чата: «Отец Вячеслав умер. Вероника последнее сделала…» То есть интервью, которое я брала у отца Вячеслава за четыре месяца до этого.

Вероника Словохотова и Людмила Заботина

Я вспомнила, как мы с Людой Заботиной, фотографом, приехали к отцу Вячеславу. Он встретил нас в валенках — хотя дома было тепло, из-за болезни у него все равно мерзли ноги. Когда надел рясу, просил фотографировать так, чтобы валенки не попали в кадр.

В комнате было так тихо, что я боялась не то что задать вопрос — вообще произнести слово. А Люда боялась нажимать на кнопку фотоаппарата. Каждый щелчок затвора казался вопиюще громким. 

Но в такие моменты — как бы это сейчас кощунственно ни прозвучало — ты отключаешь в себе человека. Ты работаешь, и сейчас твоя работа — сохранить и передать. 

Отец Вячеслав понимал, что уходит. Мы тоже это понимали.

После каждой съемки Люда ищет «тот самый кадр» — кадр, который наиболее точно и ярко передает смысл сюжета. Здесь я бы выбрала тот, где отец Вячеслав стоит возле пианино дочери.

Протоиерей Вячеслав Перевезенцев. Фото: Людмила Заботина

«Я думаю о ней, о ее будущем. О том, как она сможет пережить, если мне придется уйти. И это будет очень трудно», — говорил он тогда.

«Небо отнять невозможно», — эти слова из нашего интервью цитировали очень многие в день смерти отца Вячеслава. Мы записали, сфотографировали и передали вам — растиражировали боль.

«Журфак меня к такому не готовил»

В начале июля мы с Сережей полетели в Казань, чтобы поговорить с сестрой восьмиклассника Дамира, который погиб во время стрельбы в гимназии. Сережа летел на самолете второй раз в жизни, я к своим 24 годам (и к стыду и страху) — первый. Бросили вещи в гостинице, вызвали такси — в тот же вечер поехали на интервью.

Пока я что-то рассказывала у ворот, Сережа внимательно на меня смотрел, а потом спросил: «Почему у тебя дрожит губа?» Если бы не сказал, я бы не догадалась, что боюсь. Честно. В голове запустился режим работы.

Героиня вместе с двоюродной сестрой вспоминала по минутам то утро, когда застрелили брата. А мне в это время было неловко: не знаешь, как спросить, чтобы не задеть и не сделать еще больнее, почему-то улыбаешься, чтобы хоть как-то поддержать, но от этого выглядишь вдвойне глупо. Сидели мы в кафе, где гремела музыка, ведь далеко не каждый захочет пускать к себе в дом неизвестно кого — ну то есть нас.

Фото: Сергей Щедрин

Потом вдвоем с Сережей мы искали кладбище, где похоронен Дамир. Он играл на фортепиано, занимался спортом, любил технику. Летом на его могиле и могилах других погибших ребят было много игрушек.

А осенью мы с Людой поехали в Вологду — там психически больная женщина убила девятилетнюю Соню. Девочку искали двое суток. Чтобы разобраться, как это случилось, нужно было взять интервью у спасателей. Но еще утром, когда ехали в поезде, мы не знали, придут они с нами общаться или нет.

Пока Люда в дороге обрабатывала фотографии с предыдущей съемки, я сидела на верхней полке, вспоминала свой диплом по художественной критике и думала: «Да… журфак меня к такому не готовил».

С вокзала мы сразу отправились в кафе — вечером встретились со спасателями, а после поговорили с мамой, у которой та сумасшедшая чуть не увела двойняшек из детского сада. Когда пришли в гостиницу, я понимала, что очень хочу спать — но не могу. И что, как вы думаете, я стала делать? Правильно, расшифровывать интервью. До утра.

На следующий день мы пошли на отпевание и похороны. Я видела, что даже грим не смог спрятать, как сильно убийца изуродовала лицо девочки. Видела, как плакал спасатель.

Фото: Людмила Заботина

Вторую ночь я тоже не спала. Не потому, что мне было страшно или я очень сильно переживала. Я просто хотела к утру прислать текст в редакцию — дедлайна мне никто не ставил. Хотела поскорее растиражировать боль.

Меня спрашивали, как я прихожу в себя после таких материалов. Да никак. Я, в общем, из себя и не ухожу. Автоматически включается режим работы — и все. Я не чувствую вообще ничего, что потом не дает мне спокойно ужинать. Это безразличие? Защитная реакция? Не знаю.

Но так же, как иногда думаю о Лучике, Роберте, отце Вячеславе и Дамире, теперь я думаю о Соне.

Мне доверят свои переживания, если в ответ я доверю свои

Недавно Даша Кёльн, наш редактор, говорит: «Пишу женщине, которая в ДТП потеряла мужа и двоих детей, это герой тебе». Ага, подумала я, хорошо… Но что-то мне подсказывало, что не согласится она с нами общаться.

Даша отправила Оксане большое сообщение, где рассказала, что мы много пишем о проживании горя и что это помогает другим людям переносить утрату. Прошла примерно неделя, я обо всем благополучно забыла. Но вот Даша скидывает мне номер. Оказывается, она уговорила Оксану.

Ага, подумала я снова, замечательно. Только не тут-то было. Пишу Оксане, чтобы назначить время, и получаю ответ: сначала она хочет просто поговорить, чтобы понять, комфортно ли со мной и сможет ли она дать интервью. Ага…

Конечно, я сразу побежала писать Даше, которая в тот момент дежурила на морозе у КПП шахты «Листвяжной», делая репортаж, и водила родственников шахтеров к спискам, чтобы они могли узнать, есть ли погибшие.

«Даша, как мне быть? Это же вообще онлайн, никакого контакта! А вдруг у меня ничего не получится?» И Даша на морозе у КПП стоически записывала мне голосовые сообщения: «Все будет нормально, ты справишься».

Через несколько дней мы действительно созвонились с Оксаной по видеосвязи. И знаете, это был первый раз, когда на работе мой рабочий режим выключился и включился просто человек. 

Я поняла, что Оксана сможет мне доверить свои переживания, только если я в ответ доверю свои. Сейчас мне здесь что-нибудь начнут рассказывать про личные и профессиональные границы и будут правы. Но не в этом случае.

Оксане было важно позвонить самой и знать, что в любую секунду она может отключиться. Мы проговорили сорок минут, и после Оксана решила, что готова дать интервью, но не сегодня. Наверное, можно было бы усомниться, но я почему-то была уверена: Оксана позвонит. Так и получилось. Через несколько дней.

Наше интервью длилось четыре с половиной часа. Ни Оксана, ни я не заметили, как быстро прошло это время. Я навсегда запомнила, что ее старшая дочка, озорная Полина, однажды отрезала себе челку, оставив чуб, и что младшая Кира любила наряжаться. Запомнила, как Оксана очнулась после ДТП и увидела, что у Киры из ушей идет кровь. Как пыталась сделать искусственное дыхание, как замерзли руки и как она облила их кипятком, чтобы согреться…

Оксана. Фото: Игорь Белояров

И здесь я увидела еще одну важную сторону тиражированной боли. Человеку, который пережил драму, хочется о ней говорить — много и долго. И здесь моя работа как журналиста — не просто сохранять, но слушать и слышать.

Я подумала, что в нашей статье мы должны показать, что Оксана заново учится радоваться и быть счастливой и что после гибели близких жизнь не заканчивается. Мы предложили Оксане фотосессию у моря, и как же это было правильно.

«Жутко громко и запредельно близко»

«Ну да, наверное, драмы помогают. Ты видишь, что у других все еще хуже, чем у тебя, и тогда становится легче». Эту фразу за год я слышала от каждого второго, кто узнавал, о чем я пишу. Логики, правда, так и не поняла. Тебе не становится легче. С тобой вообще ничего не происходит.

Эмоции вызывает только текст. Пока делаешь расшифровку, выстраиваешь композицию, выравниваешь речь героев, ты проживаешь событие, но не в реальности, а на каком-то другом, может быть, более глубоком уровне.

Ты пропускаешь его через себя сквозь пальцы, пока набираешь буква за буквой, и вот так прикасаешься к настоящему.

И чем больше в тексте боли, тем больше ты его любишь.

В этот момент в организме откуда-то берется энергия, даже если ты не выспалась или забыла пообедать. Внутри как будто сжимается пружина, и пока ты не закончишь работать, просто не сможешь расслабиться. Поэтому труд журналиста тяжелый не столько морально, сколько физически. Но об этом ты вспоминаешь, когда твой материал опубликован.

Вероника Словохотова и фотограф Сергей Щедрин

Я рассказала вам лишь о некоторых важных для меня текстах. Но за этот год их было намного больше. И каждый раз чужая боль, которую я тиражировала, была для меня «жутко громкой и запредельно близкой». Например, история Катерины Кудрявцевой — балерины, которая не может ходить из-за рассеянного склероза. Или Миши — классного парня, который научился дышать сам и которому больше не нужен хоспис.

Мои материалы о детях с синдромом Тричера Коллинза складываются в цикл. Надеюсь, я продолжу его в новом году, а пока у меня есть истории Ромы, Феди и Марка. Радуюсь, что после нашей статьи (неожиданно для нас самих!) благотворительный фонд оплатит лечение спастики Дмитрию Дмитриевичу Линникову — в прошлом году он перенес инсульт и теперь восстанавливается. 

До сих пор стараюсь следить в соцсетях, как дела у Ксюши с синдромом Ретта, у особой модели Ларисы и у Лизы, которая победила рак, но потеряла мужа и осталась с двумя детьми на руках. Я помню и люблю каждого своего героя и о каждом иногда думаю. Но если потекут слезы, как говорил герой Фоера, пущу их по изнанке щек.

Помогите Правмиру
Сейчас, когда закрыто огромное количество СМИ, Правмир продолжает свою работу. Мы работаем, чтобы поддерживать людей, и чтобы знали: ВЫ НЕ ОДНИ.
18 лет Правмир работает для вас и ТОЛЬКО благодаря вам. Все наши тексты, фото и видео созданы только благодаря вашей поддержке.
Поддержите Правмир сейчас, подпишитесь на регулярное пожертвование. 50, 100, 200 рублей - чтобы Правмир продолжался. Мы остаемся. Оставайтесь с нами!
Лучшие материалы
Друзья, Правмир уже много лет вместе с вами. Вся наша команда живет общим делом и призванием - служение людям и возможность сделать мир вокруг добрее и милосерднее!
Такое важное и большое дело можно делать только вместе. Поэтому «Правмир» просит вас о поддержке. Например, 50 рублей в месяц это много или мало? Чашка кофе? Это не так много для семейного бюджета, но это значительная сумма для Правмира.